– Ишь ты, – говорит, – пакость какая! Это опять он! Должно, батька тем – здоровый какой!

Живёт Иван и до сих пор, и народ весь валит в его царство, и братья пришли к нему, и их он кормит. Кто придёт скажет:

– Корми нас.

– Ну что ж, – говорит, – живите – у нас всего много.

Только один обычай у него и есть в царстве: у кого мозоли на руках – полезай за стол, а у кого нет – тому объедки.

Приехала из города старшая сестра к меньшей в деревню. Старшая за купцом была в городе, а меньшая за мужиком в деревне. Пьют чай сёстры, разговаривают. Стала старшая сестра чваниться – свою жизнь в городе выхвалять: как она в городе просторно и чисто живёт и ходит, как она детей наряжает, как она сладко ест и пьёт и как на катанья, гулянья и в театры ездит.

Обидно стало меньшей сестре, и стала она купеческую жизнь унижать, а свою крестьянскую возвышать.

– Не променяю я, – говорит, – своего житья на твоё. Даром что серо живём, да страху не знаем. Вы и почище живёте, да либо много наторгуете, либо вовсе проторгуетесь. И пословица живёт: барышу наклад – большой брат. Бывает и то: нынче богат, а завтра под окнами находишься. А наше мужицкое дело вернее: у мужика живот тонок, да долог, богаты не будем, да сыты будем.

Стала старшая сестра говорить:

– Сытость-то какая – со свиньями да с телятами! Ни убранства, ни обращенья! Как ни трудись твой хозяин, как живёте в навозе, так и помрёте, и детям то же будет.

– А что ж, – говорит меньшая, – наше дело такое. Зато твёрдо живём, никому не кланяемся, никого не боимся. А вы в городу все в соблазнах живёте; нынче хорошо, а завтра подвернётся нечистый – глядь, и соблазнит хозяина твоего либо на карты, либо на вино, либо на кралю какую. И пойдёт всё прахом. Разве не бывает?

Слушал Пахом – хозяин – на печи, что бабы балакают.

– Правда это, – говорит, – истинная. Как наш брат сызмальства её, землю-матушку, переворачивает, так дурь-то в голову и не пойдёт. Одно горе – земли мало! А будь земли вволю, так я никого, и самого чёрта, не боюсь!

Отпили бабы чай, побалакали ещё об нарядах, убрали посуду, полегли спать.

А чёрт за печкой сидел, всё слышал. Обрадовался он, что крестьянская жена, на похвальбу мужа навела: похваляется, что, была б у него земля, его и чёрт на возьмёт.

«Ладно, думает, поспорим мы с тобой; я тебе земли много дам. Землёй тебя и возьму».

Жила рядом с мужиками барынька небольшая. Было у ней сто двадцать десятин земли. И жила прежде с мужиками смирно – не обижала. Да нанялся к ней солдат отставной в приказчики и стал донимать мужиков штрафами. Как ни бережётся Пахом, а либо лошадь в овсы забежит, либо корова в сад забредёт, либо телята в луга уйдут – за всё штраф.

Расплачивается Пахом и домашних ругает и бьёт. И много греха от этого приказчика принял за лето Пахом. Уж и рад был, что скотина на двор стала, – хоть и жалко корму, да страху нет.

Прошёл зимой слух, что продаёт барыня землю и что ладит купить её дворник с большой дороги. Услыхали мужики, ахнули. «Ну, думают, достанется земля дворнику, замучает штрафами хуже барыни. Нам без этой земли жить нельзя, мы все у ней в кругу». Пришли мужики к барыне миром, стали просить, чтоб не продавала дворнику, а им отдала. Обещали дороже заплатить. Согласилась барыня. Стали мужики ладить миром всю землю купить; сбирались и раз и два на сходки – не сошлось дело. Разбивает их нечистый, никак не могут согласиться. И порешили мужики порознь покупать, сколько кто осилит. Согласилась и на это барыня. Услыхал Пахом, что купил у барыни двадцать десятин сосед и она ему половину денег на года рассрочила. Завидно стало Пахому: «Раскупят, думает, всю землю, останусь я ни при чём». Стал с женой советовать.

– Люди покупают, надо, – говорит, – и нам купить десятин десяток. А то жить нельзя: одолел приказчик штрафами.

Обдумали, как купить. Было у них отложено сто рублей, да жеребёнка продали, да пчёл половину, да сына заложили в работники, да ещё у свояка занял, и набралась половина денег.

Собрал Пахом деньги, облюбовал землю, пятнадцать десятин с лесочком, и пошёл к барыне торговаться. Выторговал пятнадцать десятин, ударил по рукам и задаток дал. Поехали в город, купчую закрепили, деньги половину отдал, остальные в два года обязался выплатить.

И стал Пахом с землёй. Занял Пахом семян, посеял покупную землю; родилось хорошо. В один год выплатил долг и барыне и свояку. И стал Пахом помещиком: свою землю пахал и сеял, на своей земле сено косил, со своей земли колья рубил и на своей земле скотину кормил. Выедет Пахом на свою вечную землю пахать или придёт всходы и луга посмотреть – не нарадуется. И трава-то, ему кажется, растёт, и цветы-то цветут на ней совсем иные. Бывало, проезжал по этой земле – земля как земля, а теперь совсем земля особенная стала.

Живёт так Пахом, радуется. Всё бы хорошо, только стали мужики у Пахома хлеб и луга травить. Честью просил, всё не унимаются: то пастухи упустят коров в луга, то лошади из ночного на хлеба зайдут. И сгонял Пахом и прощал, всё не судился, потом наскучило, стал в волостное жаловаться. И знает, что от тесноты, а не с умыслом делают мужики, а думает: «Нельзя же и спускать, этак они всё вытравят. Надо поучить».

Поучил так судом раз, поучил другой, оштрафовали одного, другого. Стали мужики-соседи на Пахома сердце держать; стали другой раз и нарочно травить. Забрался какой-то ночью в лесок, десяток липок на лыки срезал. Проехал по лесу Пахом – глядь, белеется. Подъехал – лутошки брошены лежат, и пенушки торчат. Хоть бы из куста крайние срезал, одну оставил, а то подряд, злодей, всё счистил. Обозлился Пахом: «Ах, думает, вызнать бы, кто это сделал; уж я бы ему выместил». Думал, думал, кто: «Больше некому, думает, как Сёмке». Пошёл к Сёмке на двор искать, ничего не нашёл, только поругались. И ещё больше уверился Пахом, что Семён сделал. Подал прошение. Вызвали на суд. Судили, судили – оправдали мужика: улик нет. Ещё пуще обиделся Пахом; с старшиной и с судьями разругался.

– Вы, – говорит, – воров руку тянете. Кабы сами по правде жили, не оправляли бы воров.

Поссорился Пахом и с судьями и с соседями. Стали ему и красным петухом грозиться. Стало Пахому в земле жить просторней, а в миру теснее.

И прошёл в то время слух, что идёт народ на новые места. И думает Пахом: «Самому мне от своей земли идти незачем, а вот кабы из наших кто; пошли, у нас бы просторнее стало. Я бы их землю на себя взял, себе в круг пригнал; житьё бы лучше стало. А то всё теснота».

Сидит раз Пахом дома, заходит мужик прохожий. Пустили ночевать мужика, покормили, разговорились – откуда, мол, бог несёт? Говорит мужик, что идёт снизу, из-за Волги, там в работе был. Слово за слово, рассказывает мужик, как туда народ селиться идёт. Рассказывает, поселились там ихние, приписались в общество, и нарезали им по десять десятин на душу.

– А земля такая, – говорит, – что посеяли ржи, так солома – лошади не видать, а густая, что горстей пять – и сноп. Один мужик, – говорит, – совсем бедный, с одними руками пришёл, а теперь шесть лошадей, две коровы.

Разгорелось у Пахома сердце. Думает: «Что ж тут в тесноте бедствовать, коли можно хорошо жить. Продам здесь и землю и двор; там я на эти деньги выстроюсь и заведенье всё заведу. А здесь в этой тесноте – грех один. Только самому всё путём вызнать надо».

Собрался на лето, пошёл. До Самары плыл по Волге вниз на пароходе, потом пеший вёрст четыреста прошёл. Дошёл до места. Всё так точно. Живут мужики просторно, по десять десятин земли на душу нарезано, и принимают в общество с охотой. А коли кто с денежками, покупай, кроме надельной, в вечную, сколько хочешь, по три рубля самой первой земли; сколько хочешь, купить можно!

Разузнал всё Пахом, вернулся к осени домой, стал всё распродавать. Продал землю с барышом, продал двор свой, продал скотину всю, выписался из общества, дождался весны и поехал с семьёй на новые места.