Моя любимая подруга, недавно переехавшая на Запад и покинувшая тем самым, к моему горю, меня, когда-то возмущалась по поводу того, что в своём первом полноценном рассказе я так и не описала Лето, своего уже бывшего молодого человека. Мы там «просто прошлись по коридору, держась за ручку, и всё». И что правда, то правда. Мне тяжело было писать о нём, пусть я его и рисовала. Я писала обо всех мальчиках, которые мне нравились, но когда чувства стали мои детские и принцесские по-настоящему взаимными, когда я получила опыт взаимной влюблённости и отношений, все мои склонности к писательству улетучились… Я стала почти что Сибилой Вэйн, потерявшей дар превосходно и реалистично играть на сцене любовь, когда сама ощутила её в себе. Конечно, я не так буквально похожа здесь на ту актрису, но небольшая параллель имеет место быть. К тому же, меня подначивали сентиментальность и романтичность моей мамы.

О своём новом друге почему-то я всё-таки могу писать. Не знаю, стала ли я уравновешеннее и спокойнее для продолжения занятием этим хобби, но даже при всей взаимности сегодня я могу рассказать свои фантазии или же о самом этом человеке, поэтому он есть в этом игрушечном коротком романе о жизни чудной Таси.

Чем я больше всего отвратительна, так это тем, что я по-прежнему всё-таки общаюсь с Летом, я хочу, чтобы он оставался где-то подле меня, как член семьи, который в любом случае никуда от меня не денется. При этом когда я вижу его, я вспоминаю своего друга, перешедшего уже из университета в колледж. За что меня, как я считаю, осудят, или хотя бы должны осудить, это за отсутствие у меня всякого стыда. Я хочу, чтобы рядом были оба этих человека, а потому не могу полностью отвернуться навсегда от Лета и оборвать с ним все связи. О сенпае таких слов и быть вовсе не может — комплект всего, что нравилось мне: творчество, трудолюбие, ответственность, чувство юмора и любовь к чтению. Идеальный букет. Но Лето понимал меня лучше, был терпимее, относился ко всем, буквально ко всем моим странностям и недостаткам ровно так, словно они и не являлись никогда чем-то плохим. Даже во время расставания он понял меня и принял моё желание.

Голубоглазый красавец так же добр ко мне, но часто я становлюсь слишком юной для его уровня, и к моему обычному поведению порой он не может привыкнуть.

Наверное, если бы я к кому-то обратилась за советом, мне бы сказали, что это нормально, но я чувствую себя так, будто пытаюсь воткнуть кухонную вилку в розетку.

При том я и этот человек, как вижу я, представляем вместе живописную картину, как два кота на крыше сказочной ночью, усыпанную звёздами.

Я будто слишком привыкла к Лету, и я закончила свой инцест с ним, начав здоровый (не по объёму) роман (не по типу отношений).

Уныние — самый отвратительный из грехов, хуже него только обжорство, и то не всегда. Уныние приходит, когда стены закрывают тебя от всего остального.

И это то, что всегда со мной, словно мой личный плюшевый медведь.

Пока я это писала, очевидно, я пребывала в неком меланхоличном состоянии, но, к счастью, я уехала с той станции, однако, отрывок пусть всё-таки будет, хотя я и не люблю этих розово-лиловых соплей. Пишу как в тринадцать.

Неосознанность Таси

Вален-Вилль: голова Таси, далее — исполинский белый лес при Вален-Вилле, улицы города, «Red Light Secrets».

«Как у тебя дела?» — заглянувший и заменивший лампу дневной свет с протянутой сухой тёплой рукой иногда может изменить всё. Нет никакого сторге, нет никакой любви, пока есть уныние. Из него вытекают одержимость, жажда внимания от одного человека, ревность, жадность. А то доводит до преступления. Иногда это состояние вторгается резко и незаметно, будто даже беспричинно. «Любите меня!» — думает человек, который не способен на самом деле здраво рассуждать и отвечать на чужую любовь. Он ходит по английскому вечнозелёному лабиринту, почти в тумане. Шершавая бумага старых книг не возвращает кончили его пальцев к реальности, поскольку слова просто не доходят до его сознания.

Робб будто равнодушно продолжал жизнь так, как и привык это делать, но, по правде, прятал всё в себе. Селестия, точно принцесса в замке, сидела в той части башни магов, где обычно находились осуждённые за что-то. Её сейчас бросила подруга, променяла на лес и свободный бег босиком на мужчину. Сама же Тася думала, как трудно быть феей и одновременно желать общества кого-то и отвергать его. И было нечто, что объединяло их — отсутствие какой-либо цели и их собственного смысла в жизни.

***

— Я отнесла каждого на его Родину.

— Прям каждого?

— Каждого.

— Своими руками?

— Своими руками.

— С шизой?

— С шизой… Мне бы своих сил не хватило, я же слабая… Ты знаешь же…

— Вообще это не шиза, это защитные механизмы личности вкупе с твоей фантазией. И ты зачем тогда относила вообще руками?

— Чтобы почтить их память. Они же были моими друзьями. Прикосновение к ним… Это передача эмоций, что в тех клетках ещё осталась, хотя вся энергия и ушла уже в чужую землю, теперь они передали своими телами в родную землю тепло через меня и энергию моих действий. Механическую энергию… Да… Я читала об этом, это должно было сработать.

Эйдос тяжело вздохнул, будто ему приходилось сейчас мириться с серьёзным проступком невинного ребёнка:

— Да ты гениальна…

При этом уголок его рта даже не приподнялся.

— Да, я знаю. Эй, тебе повезло встретить такого гениального и великолепного кохая как я, да? — после паузы почти шутя вымолвила Тася. Для неё до сих пор все были живы, словно происходившее было лишь выдумкой её мозга, как во сне.

— Да-да, — согласился он и отвесил маленькой девушке лёгкого подзатыльника.

Было бы так хорошо раствориться, резко стать чьим-то героем или антигероем, но этого нельзя было сделать, невозможно вот так запросто заполучить в своей жизни переломный момент, если только ты не самый большой везунчик.

— На самом деле даже у тебя есть своё значение, своё место в этом мире.

Будучи в шатком психонервном состоянии, Тася мгновенно повеселела:

— Почему «даже у тебя»?! Почему в таком тоне? Конечно же у меня есть какое-то место. А какое оно? — она снова на четвереньках, как кошка, приблизилась к нему и наклонила под любопытствующим углом голову со сверкающими зеленеющими глазами.

— Не смотри на меня так, — усмехнулся он. — Я же старик, я всех вижу насквозь и про всех всё знаю, но поэтому я только наблюдатель, я не скажу тебе, какая у тебя роль, даже не проси.

Кучеряшка нежно упала на колени Эйдоса, будто она сейчас являлась самым маленьким, лёгким и весёлым существом в мире, как одуванчик, прижала к телу руки, согнув в кистях, и стала ёрзать, тереться об колени, немного перекатываясь с боку на бок. Её мягкие короткие волосы при этом как попало мялись, одежда задиралась до неприличия, но лесному духу не приходилось на это жаловаться: он почти что наслаждался этим и даже краснел, почти как школьник. Он даже подумывал в тайне превратить Тасю в настоящую кошку, но в том случае не отделался бы он от проблем со стороны девчонки. Кошки сами по себе своенравные, а такой нелепый характер внутри черепаховой красавицы и вовсе, может, представлял бы собою огненную смесь.

— Как же мне выласкать из тебя эту информацию, семпай?

— А вот когда начнёшь следовать моим урокам, тогда и своё получишь.

— Это о чём ты? — так удивилась девушка, что посерьёзнела и привстала, столкнувшись с собеседником носом к носу. Её взгляд при этом бегал по лицу Эйдоса, то опускаясь, то вновь поднимаясь к глазам Эйдоса. Сейчас она уже видела его иначе. — А ты толстый, величественный дух леса! Не просто большой взрослый, а ещё и толстый, — щёки при этом его она нашла очень симпатичными и мягкими на вид, как тесто, а глаза казались большими, но похожими больше на щели, усыпанные длинными изогнутыми ресницами, нежели круги и овалы на бумаге в набросках остальных людей.

— Ой, поговори мне ещё тут!

«Он похож сам на ребёнка, — решила Тася, — наверное, это делают за него годы — невозможно, пожалуй, жить столько, сколько живёт он, и при этом помнить всё обо всём и обо всех, сохраняя постоянными все черты и одинаковую личность».