— Что там? — полюбопытствовал участковый.

— Фотографии в пачке, опечатанные на месте обыска печатью следователя и скрепленные подписями понятых, — продиктовал я Петру, заклеивая пакет и опечатывая бумажную бандерольку. — Распишитесь вот здесь.

— Делать нечего, вот и забирают все подряд, — снова подал голос Золотов-старший.

— Ничего, сейчас я сяду и напишу везде, куда надо.

Он брюзжал до тех пор, пока из шифоньера в гостиной я не извлек толстую амбарную книгу, прошитую, с тщательно пронумерованными страницами.

«Мамонов вернулся из командировки семнадцатого, а на работу вышел двадцатого, билет выпросил на вокзале… Черноплавский выписал материальную помощь Ивашиной, деньги она отдала ему на угощение комиссии из министерства… После субботника Черноплавский с Мамоновым заперлись в кабинете, вышли навеселе, за углом к ним в машину села Ивашина…»

Опять досье для доносов! В отличие от сына Золотов-старший не разбрасывался: выдернутые из жизни факты и фактики выстраивались целенаправленно и били в одну точку. Ну и семейка!

— На каком основании забираете мои документы? — сипло выдавил Золотов-старший. — Это записи о непорядках в нашем учреждении, перечень злоупотреблений некоторых должностных лиц. Разве советский человек должен мириться с подобными явлениями?

Или вы не одобряете гражданской активности простых тружеников?

— Активность мы одобряем и очень приветствуем, — я качнул на ладони увесистый гроссбух. — А потому тщательно изучим ваши записи и примем нужные меры.

Я сложил в портфель изъятые вещи, взял изготовленный Петром под диктовку протокол.

— А если оснований для вмешательства прокуратуры не окажется, направим ваш труд в коллектив…

У Золотова обмякло лицо, и он безвольно опустился на стул.

— Потому что накопление недостатков вовсе не признак гражданской активности. Их надо выносить на обсуждение общественности, давать оценку и устранять. Так?

Я поймал себя на мысли, что перенял нравоучительные интонации прокурора.

Золотов ничего не ответил. Подписывать протокол он не стал, по моей просьбе это сделала супруга, покосившись предварительно на главу семьи и не получив явно выраженного запрета.

В гулком опрятном подъезде молчавший до сих пор участковый обрел дар речи:

— Ну и динозавр на моей территории живет! Я сюда и не заходил никогда — профессорский дом, ни жалоб, ни заявлений. Да и боязно как-то ученых беспокоить… — Он смущенно улыбнулся и, очевидно, чтобы скрыть смущение, спросил:

— Этот на ученого не похож… Небось сынок? — И ответил сам себе:

— Наверняка! Такие всю жизнь в детках ходят, папашиным авторитетом живут… Надо записать: Золотов, квартира пятьдесят два. — Он полез было в планшетку, но тут же одумался. — Какой толк — не пьяница, не скандалист. А сутяжниками и кляузниками милиция не занимается.

Мы прошли по зеленому двору, искореженному свежевырытой траншеей, через высокую арку вышли на оживленную улицу.

Справа, у булочной, стоял мощный зеленый «Урал» с коляской.

— Могу подбросить до отдела, — предложил участковый.

Как раз кстати. Дав практикантам задание изучить изъятые «досье» и выбрать факты, представляющие интерес для следствия, я первый раз в жизни прокатился по центральной улице города в коляске милицейского мотоцикла.

В райотделе царило дневное затишье, особенно ощущаемое в дежурной части. На стуле у входа сидел один-единственный человек — ресторанный спутник Золотова.

— Добрый день, Эдик!

Он поднял голову.

— Так это вы на меня опера натравили? А чего я такого сделал?

— Пойдем, поговорим, — я пригласил его в комнату для допросов — крохотный, с голыми стенами и зарешеченным матовым окном кабинетик: стол, два стула и телефон.

— Для начала познакомимся, а потом вы расскажете о себе, — я представился.

— Гришаков, — буркнул Эдик.

Из путаного и туманного рассказа, который приходилось многократно уточнять, можно было понять, что Гришаков всю жизнь работал в торговле, выдвинулся до замдиректора магазина, тут Золотов не соврал, но потом пал жертвой интриг, уволился и последние полгода «временно не работает», существуя на скромные сбережения и добиваясь восстановления справедливости.

— Вы знаете, где ваш друг Золотев? — мягко поинтересовался я.

Гришаков напряженно улыбнулся.

— Не знаю. И почему сразу «друг»? Мало ли у меня знакомых?

— Он здесь, рядом, — я постучал ручкой по стене. — В комнате для задержанных.

— А я при чем? Чего ко мне пристали? — почти выкрикнул Эдик.

— Потому что вы могли оказаться на его месте.

— За что? Объясните, что я сделал!

Нервы у него были не в порядке. Судя по красным прожилкам на носу, темным мешкам под глазами и дрожащим пальцам, причиной тому являлось запойное пьянство.

— В ресторане я вас не узнал, — не обращая внимания на истерические вопросы, продолжал я. — Хотя и тогда голос показался знакомым.

— А вы чего, меня раньше видели или слышали?

— И видел, и слышал. На даче. По телефону с вами говорил, потом в окно смотрел, как идете со станции. Но так и не дождался. Куда делись-то? Мы и вокруг все осмотрели.

— Хочу иду, хочу не иду, — растерянно буркнул он.

— Кстати, та вещь, за которой вас посылали, и послужила основанием к задержанию Золотова.

Гришаков дернулся на стуле.

— Не знаю, что за вещь! Мое дело маленькое — Золотев сказал: вынь нижний ящик стола, за ним зеленый пакет колбаской, принесешь — получишь червонец… И все!

Не в чужой дом лезть. Он сказал, все проверит, дождется звонка, потом уйдет. Вот гад! А сам следователя на телефон посадил.

Да, мой визит на дачу основательно спутал карты Золотову.

— К чему такие предосторожности, звонки, проверки? Почему сам Золотов не вынес из собственного дома свою вещь?

Растопыренной пятерней Гришаков провел по волосам.

— Ясно, почему, раз его за это посадили! Только тогда я этого не знал, так бы и залетел! — Он зло скрипнул зубами. — Любит чужими руками… Ему мы все «негры», мальчики на побегушках. Пусть за свое сам сидит!

— Петренко тоже был мальчиком на побегушках? — стараясь сохранить безразличность тона, спросил я.

— А то! Золото старался дружбу с иностранцами завести: туда — металл, оттуда — шмотки, аппаратуру, валюту. Перевозчик понадобился, вот и стал морячка приручать. — Гришаков осекся. — Только это не для протокола, все равно не подпишу.

— Ваше право. Но подписать обязательство о трудоустройстве придется. И в ближайшее время приступить к работе. Иначе будем привлекать за тунеядство. Ясно?

— Да уж тут за вами не заржавеет.

Бывший торговый работник уныло уткнулся взглядом в выщербленный пол.

Когда он ушел, я вызвал Золотова.

— Это произвол и беззаконие! — начал с порога «адмиральский внук». — Знаете, что с вами будет? Я требую дать мне телефон!

— Вообще-то задержанным звонить не положено. Но раз вы так настаиваете…

Я развернул к нему телефонный аппарат.

Золотов сорвал трубку, но это была стремительность инерции — вторая рука зависла в воздухе, потом медленно, будто преодолевая сопротивление, опустилась на диск.

Охватившая его неуверенность чувствовалась даже в подрагивании набиравшего номер толстого, с обгрызенным ногтем, пальца.

— Сергей Степанович? Золотов…

Тон у него был искательно-напряженный, и лицо под взглядом невидимого собеседника приняло откровенно подобострастное выражение.

— Да вот так и пропал. Неприятности у меня. Травят, преследуют. И насчет несчастного случая, и другое. Знаете же, какие есть ретивые работнички в наших славных органах…

Напряженность в голосе исчезала, он выпрямился, перевел дух и заговорил совсем свободно.

— Конечно, надо разобраться. До чего дошло — провокацию устроили. Самую настоящую провокацию! Золото подбросили, валюту. Да от них и говорю. А как же, — он победоносно глянул в мою сторону. — Следователь Зайцев сидит напротив. Алло, алло!