— Калерия Эдуардовна, ну и что?

— Где вы работаете?

Калерия Эдуардовна саркастически улыбнулась.

— В гастрономе, заведующая секцией. Еще вопросы будут?

Следующий вопрос напрашивался сам собой, но я сдержался — начнет жаловаться во все инстанции, придется отписываться, будут дергать, отрывать от дела, да и жаль непроизводительно тратить нервные клетки… Я отвел глаза от ювелирной выставки.

Не время. Но ответить ей все равно придется, надо будет позвонить Грибову.

— У меня есть вопросы к вашей дочери. И связаны они с Федором Петренко.

Это имя сыграло роль искры, попавшей в бочку с порохом.

— У нее нет ничего общего с этим проходимцем! Если он попался на контрабанде и говорит, что делал это для нее, — ложь! Какой мерзавец! А еще в родственники набивался! Сволочь и больше никто!

Маска интеллигентности слетела с нее, как шелуха с арахиса, в изобилии продававшегося в гастрономе.

— Ведите себя прилично, Калерия Эдуардовна! Не забывайтесь, вы не у себя на работе!

Резкий тон подействовал, она сбавила тон, но останавливаться не собиралась.

— Помолчите и послушайте меня! — Если не поставить ее на место, можно потерять несколько часов и работоспособность на остаток дня. — Во-первых, Петренко нет в живых и поливать его грязью, основываясь на собственных домыслах, по меньшей мере непорядочно. Вы знаете, что такое порядочность?

Крольченко обмякла на стуле.

— Во-вторых, по закону следователь имеет право вызвать и допросить в качестве свидетеля любое лицо. Любое! Для вашей дочери исключений не предусмотрено. Вы знаете, что такое требования закона?

Вопрос был риторический, но она кивнула головой.

— И в-третьих, уклонение от дачи свидетельских показаний является преступлением.

Это вам известно?

Она снова кивнула, не выходя из оцепенения.

— Прекрасно. Тогда быстренько идите домой и пришлите ко мне Зою. Она и так задержалась. Вам все ясно?

Калерия Эдуардовна еще раз кивнула и встала.

— Было приятно с вами побеседовать. Если надумаете, заходите еще. Всего доброго.

— До свидания, — ошеломленно пискнула она и пулей вылетела из кабинета.

Зоя совсем не походила на свою мамашу. Изящная, красивая, со вкусом одетая.

Известие, принесенное Калерией Эдуардовной, произвело на нее угнетающее впечатление.

— Он покончил с собой? — В широко открытых глазах поблескивала влага.

— Из-за меня? Он оставил записку?

— Почему вы говорите о самоубийстве?

— Мы расстались… Собственно, я порвала с ним… Он очень переживал, писал, давал радиограммы… Из последнего плавания привез целый чемодан вещей… Я, конечно, не взяла, хотя мама советовала — отдай деньги и ничем не обязана, а в магазине такого не купишь… Но ни к чему, раз все кончено… Он приходил в институт, встречал на улице, даже заходил домой, хотя они с мамой терпеть друг друга не могли…

Она нервно комкала кружевной платочек.

— Потом вроде успокоился, во время последней встречи сказал: «Есть два лекарства от любви — пуля в висок или другая любовь. Стреляться мне рановато, а лечиться надо. Попытаюсь влюбиться». Старался говорить бодро, а получилось как-то грустно, натянуто. И слова чужие. Мне его даже жалко стало.

А сейчас мать пришла и говорит: «Впутал тебя Федька в историю! В прокуратуру вызывают! Видно, руки на себя наложил и записку оставил, что из-за тебя…»

— Если вы волнуетесь только из-за этого, то напрасно. Ни в какую историю вы не впутались.

— Ну зачем вы так… — Она действительно обиделась. — Как бы ни было, а Федора нет в живых. Ужас! Какой ужас! — Зоя сжала пальцами переносицу.

— Что с ним случилось?

— Петренко убит. Сейчас ведется расследование, и вы должны нам помочь.

— Убит… Как же так… Кто мог его убить? — Она недоумевающе смотрела на меня.

— Я готова вам помочь, но я же совершенно ничего об этом не знаю…

— Расскажите о Федоре. Что он был за человек, с кем дружил, почему вы расстались.

— Расстались? Не знаю… Мама его не любила: он ей как-то нагрубил.

Я вспомнил Калерию Эдуардовну — немудрено!

— …И вообще мама считала, что он мне не подходит: без образования, человек не нашего круга.

Я представил «круг» Калерии Эдуардовны. Тут она была права.

— К тому же, говорила, он девять месяцев в году в море, так и будешь вдовой при живом муже.

— Значит, она вас убедила?

— Ну почему?.. Я и сама разбираюсь в жизни.

— А как вы, вы лично относились к Федору?

— В общем-то, он парень неплохой… Но потом присмотрелась и поняла: мама права.

— Вот как?

— Ну представьте, каково одной сидеть по полгода? И потом, пока он плавает, вещи всякие привозит, материальный достаток есть. А если что — травму получит, спишут на берег или визу закроют… Не сможет ходить за кордон — и все. Без специальности много не заработает.

От этих слов повеяло железным рационализмом Крольченко-старшей.

— Понятно… А кого из знакомых Федора вы знали?

— Только Валерия Золотова.

Мне удалось сохранить невозмутимое выражение лица.

— Кто такой?

— Он где-то в горисполкоме работает. Федор как-то зашел к нам с ним, а, оказалось, мама его хорошо знает — он ее постоянный покупатель. Так она мне все уши прожужжала — вот это тебе пара, человек солидный, обстоятельный, со связями, и деньги имеет.

Что ж, Золотов действительно по всем статьям вписывался в «круг» заведующей секцией гастронома Калерии Эдуардовны Крольченко.

— Потом Золотов еще несколько раз к маме заходил, они сидели, разговаривали.

Я представил содержание этих светских бесед.

— Что общего у Федора с Золотовым?

— Честно говоря, не знаю. Люди они совсем разные. Но мне казалось, Золотов в Федоре заинтересован… Хотя, с другой стороны, маме говорил, что Федя долго на загранрейсах не продержится — с дисциплиной слабовато и на руку вроде нечист, дескать, вот-вот визу закроют… Непонятно как-то… Если дружишь с человеком, разве будешь про него сплетни распускать?

— Скажите, как Федор вел себя с женщинами?

— Что вы имеете в виду? — вскинулась Крольченко.

— Обвиняемая утверждает, будто он напал на нее, пытался изнасиловать.

— Ложь! Гнусная и грязная ложь! — возмущенно выкрикнула Крольченко. Кровь ударила ей в лицо, медленно краснели уши. — Федор мог ввязаться в драку, мог выругаться сгоряча, но такое… — Она отвернулась. — В этом отношении он был очень деликатен. Даже странно: казалось бы — моряк, резкий, несдержанный парень, но вел себя как джентльмен и никогда, никогда, слышите — никогда не позволял себе ничего лишнего! Эта дрянь, эта стерва врет!

Крольченко замолчала и подозрительно посмотрела на меня.

— Вы, надеюсь, ей не поверили?

— Работа следователя предполагает веру только в факты. А они пока такого заявления не подтверждают.

Порыв прошел, Зоя опустила голову.

— Сижу, разговариваю, отвечаю на вопросы… А человека нет. Так внезапно, дико, нелепо… Почему? Виновата ли я? Ничего сейчас не понимаю. Да и не верится. Не могу осознать… Можно мне уйти?

— Почему меня до сих пор не выпустили? — враждебно спросила она с порога следственного кабинета.

— А почему, собственно, вас должны освободить?

Я сделал вид, что не замечаю злого тона и нескрываемой взвинченности собеседницы.

— Потому что статья легкая, потому что призналась, потому что женщина, потому что не привлекалась, потому что не скроюсь никуда! — с ненавистью цедила Вершикова.

— Все вами перечисленное — ложь, — холодно сказал я. — Кроме того, что вы женщина. Но это не основание для освобождения из-под стражи обвиняемой в тяжком преступлении.

— Почему «в тяжком»? — настороженно перебила она.

— А каким вы считаете умышленное убийство?

— Неосторожное, при самозащите! — с надрывом выкрикнула Вершикова. — Я же рассказывала!

— Ваш рассказ не подтверждается ни одним доказательством. Зато опровергается многими фактами.