Нужно продолжить наблюдение.

Твари вернулись в топи, можно выйти к болоту и собрать капли девственной росы. С пациентами остается только ждать. Буду дальше вести записи».

Под скрип двери в сторожку зашел старик и стряхнул с плеч и длинных волос всевозможную мошкару и прелость болот. Он уже в который раз ставил ту же самую тканую сумку на то же самое место, от коей пахло травами и мхом. Он бросил взгляд на девушку, а затем потеребил кухонным хватом, уставшие угли в печи.

– Проснулась наконец-то, – промолвил он, облегченно выдыхая и ставя горшочек на стол. Девушка лежала на кровати и молча смотрела в потолок. Периодически она пыталась шевелиться, но сразу поняла, что еще не в состоянии, а каждое движение приносило острую режущую боль. Старик слышал периодические всхлипывания, но не стал спрашивать о причине. Через несколько часов, он ушел за еще одним горшочком чая, а когда вернулся, она уже смогла сесть.

– Где… ммм… со мной было двое, да?

– Да, – не стал врать мужчина. – Один за печкой лежит, на поправку идёт.

– А второй? – спросила она так, словно уже знала ответ, но опасалась его услышать.

– Помер. Не выдержал лечения, – констатировал старик.

Девушка грустно вздохнула и с благодарностью приняла напиток, от которого ей явно становилось легче и спокойнее. Она сделала глоток, а на её израненных щеках появился румянец. Старик понял в чём дело, когда девушка поставила горшочек на стол и стыдливо опустила взгляд вниз.

– Здесь недалеко, давай я тебе помогу. Наружу выходить пока еще небезопасно, я на этот случай смастерил нужник. Он в соседней комнатушке. Там темно, но я помогу добраться. Она ничего не ответила, лишь благодарно и сиротливо кивнула. Стоять самостоятельно девушка еще не могла, но предпочла стыдливость, да и старик решил не настаивать. Оставив её одну и закрыв на половину дверь, он вернулся в комнату и решил осмотреть выжившего пациента.

Переливание через свиную печень дало свои результаты. Жар пошел на спад, дыхание успокоилось, однако мужчина еще выглядел довольно бледно. Старик сменил повязки, приложил к груди дикий крестовик, да восславил богов.

Её долго не было. Подойдя ближе, он услышал глухие ругательства и слезное всхлипывание. Он открыл дверь, хоть и старался не глазеть. Девушка лежала полуголая и корчилась от попытки пошевелиться.

– Помоги! —прошептала она. – Я упала.

– Сейчас, – старик схватился за тряпки и приподнял её. – Сходить успела?

– Да, – ответила та, вновь притупляя взгляд.

Они вернулись. Девушка легла на кровать, потом моментально уснула или просто претворялась. Старик не настаивал.

– Где мы? Кто ты? – прошептала она.

– Это Топи, что за Златой стеной, а меня ты можешь называть Семирод, – голос старика звучал с заметной ноткой хрипоты, толи от старости, толи от спертого воздуха болота.

– Златой стеной? Ты имеешь в виду Безумной стеной?

– Кличут её по-разному: то Безумной, то Волшебной, то Златой. Всё это завязано на истории, которая произошла у её камня, а трактовок истории я слышал множество. Так что, ежели для тебя удобнее звать её Безумной, то пущай на том и порешаем. Живот еще болит?

– Не сильно, – покачала она головой.

– Тянет?

– Иногда. Как я здесь оказалась? – Она благодарно приняла кружку свежего чая, и сидя на кровати, смотрела на тусклые старческие глаза.

Старик ожидал шквал вопросов, и был более чем рад ответить на них, ведь последние годы его собеседниками были лишь ветер да сосны. Он поднес чашку с напитком и к своим губам, несколько раз подув, сумел сделать небольшой глоток.

– Нашел я тебя и твоих друзей в болотном терновнике. Сама редкость наткнуться на такие, а уж тем более найти кого-то среди них, есть само чудо. Лежали те двое на тебе без сознания, а я только твою мордашку разглядел под ними. Подумала сначала, что разбойники бабу уволокли и решили повеселиться, чуть не бросил вам псам на растерзание. Потом заметил, как ты их обнимаешь, словно родных. Баба под мужичьем без одобрения так вести себя не станет.

– Они. Не было у нас ничего, – слегка повысила она голос, в попытке переубедить старика, но тут же успокоилась. – Я так понимаю, потом ты нас в свою избу и притащил, но как?

– Сани смастерил из хвороста, а бечевка у меня при себе была. Так вот и дотащил, тяжело было, но мне не привыкать, не первый год в отшельниках хожу, – под эти слова, он сделал еще один глоток и поставил чашку на деревянный стол. Угли в печи потрескивали, приятно согревая комнату.

– Я заметила. Книг много, ростков и цветов разных, пахнет как у травника или после хорошей баньки, – она замешкалась. – Ты Волхв?

– Нет, я не волхв, но колдовству волхвов частично обучен, – старик улыбнулся так широко, что ей стало на мгновение не по себе. – Я раньше был лекарем, иначе не выходил бы вас, ну по крайней мере тебя, друг твой остается под вопросом, до тех пор, пока не очнется.

– Он мне не друг…но хотела, чтобы бы, – она схватилась за грудь и пару раз кашлянув, произнесла. – Это чувство от ран? Словно дух тёмный внутри меня, плохо мне Семирод, гнию изнутри.

– Не неси чепухи, девочка. Не гниешь, это последствия ритуала. Чернобого славящего. Он помог тебе остаться в этом мире.

– Чернобожье чароплетство? Чур меня! Чур меня! – закричала девушка и стала лупить себя, словно стряхивая с тела вымышленных пауков. – Чур меня, Чернобог! Чур! Роде, Мать, Сварог, Перун помогите! Чур! Чур!

– Успокойся, – совершенно монотонным голосом произнес старик.

Девушка сложила пальцы в рунном символе защиты и отползла к самой стенке, а затем принялась лепетать.

– Дух Чернобожий, чёрный и страшный. Проклята я теперь, буду вечно в девках ночных ходить, да не чувствовать ветров степных и солнца утреннего. Буду на мужичье нападать, да сношаться с ними, а затем пожирать. Проклята я духом евойним, Чернобожьим. Ох, на что мне это? За что ты на меня заговор наложил, Семирод? Чур меня! Чур!

Семирод, словно не обращая внимания на её монолог, медленно помахал ей костлявой рукой, пытаясь привлечь её внимание, а затем спокойно разъяснил.

– Не проклята ты, и не станешь ни ночницей, ни ведуньей болотной. Исцелил тебя ритуал с помощью духа Чернобожьего, будешь в порядке полном, а с мужичьем сношаться станешь, ежели сама захочешь.

– Как же там было? —Продолжила бубнить себе под нос девушка. – Ежели духом злым отравлены, надобно кровь себе пустить, заразу изгнать, да заклинателя смерти придать. На вторую луну выйти на опушку лесную, да обогнуть самый толстый дуб, пока речь славная всем богам читается. Затем домой вернуться, и над дверью крестовик повесить, а под подушку зерна насыпать. Ух, мутить уже начинает. Чур меня!

– Резать себя не стоит, – захохотал старик. – Через цикл швы снимать. Не скажу, что счастлив отшельничеству, но помирать не спешу. Богов славить и без дуба можно, а зерно под подушкой, уж верный способ крыс завести. Успокойся девочка. Мутит тебя от того, что сердце от страха выдуманного колотится. Дыши ровней и вернись скорей в кровать!

– Добил бы уж лучше, Семирод, ты меня. Подло как…не по-нашенски это! Не по-славянски ведь!

Она продолжала метаться у стены, не внимая словам старика. Семирод заметил, что девушку постепенно начинает накрывать паникой и истерикой, что в её состоянии было неразумно.

– А ну хватит! – рявкнул старик. – Рот свой закрой, да меня слушай! – девка замолчала и широко раскрыв глаза, смотрела на него. – Не проклята! Не превратишься ни в кого, и ничего нового не вырастит. Станешь такой, как до ранения была, только шрамов добавится, а теперь хорош верещать и мигом в постель!

Девушка, всё еще шмыгая носом, и не спуская глаз с Семирода, ползком вернулась в кровать, и села.

– Грамоте обучена? – спросил старик облегченно выдыхая.

– Читать, писать умею. Вычитать и складывать. Работа у барыни, за хозяйство отвечала. Коров, куриц, баранов да прочей живности было много, вот и пришлось учиться как считать да писать. Ведомости вела, да за её детишками следила, когда барыня в отъездах была.