Hе снимая шлемов и не выпуская оружия, новые глашатаи Эргина ждут. Горожане начинают сходиться на площадь, сперва накапливаясь по периметру, а после невольно смыкаясь все теснее вокруг колесниц. Из ворот акрополя, сопровождаемый двумя телохранителями, выходит седовласый Креонт, хранящий остатки властности, но в последнее время живущий лишь прошлым.
Когда посланцу Эргина кажется, что людей собралось более чем достаточно, он снимает шлем. Возвышение боевой колесницы неплохая трибуна для подобных речей:
- Граждане Фив! Мой повелитель, Эргин, царь минийцев, владетель Орхомена, велел мне напомнить вам о подошедшем сроке дани, которую вы, скрепив обещания клятвами, обязались платить двадцать лет. Кроме того, мой царь и мой народ требует выдать преступника, напавшего три дня назад на прежде нас посланных гонцов. Двое из них уже мертвы - жизнь двух других будет едва ли лучше смерти.
Толпа в ожидании. Слышны дыхание и шорохи.
- Дань минийскому народу собранна, - медленно отвечает правитель Фив. Hо богами Олимпа клянусь - мне неизвестен этот человек!
Лицо Креонта непроницаемо. Что это, маска? Воин в колеснице так не думает.
Ему известно, что воля правителя давно сломана несчастьями, павшими на него по воле рока.
- Так отыщи его!
- Что сделал этот человек?
- Он отрубил посланникам моего царя руки и ноги!
Голоса удивления, тревоги ... и злорадства слышны из толпы. Гонец Эргина все чаще глядит в сторону тесно сомкнутой группы хорошо одетой молодежи - потомков знати, что полегла восемь лет назад. Сыновья подросли и можно не сомневаться, жаждут мести. Быть может правитель Фив не знает нападавшего, в то время как тот спокойно стоит среди них.
- Только боги и случай могут помочь в поисках, - медленно произносит Креонт.
- Так молись им, что бы помогли! - кричит воин-гонец. - Или готовься к худшему!
Креонт не успевает ответить, когда раздвинув рядом стоящих, из толпы выходит воин в львиной шкуре. Под ней блещет медь доспеха, на поясе меч, на плече лук, за спиной колчан...
- Hу, это сделано мной! - громко заявляет воин, отыскиваемый тысячью глаз. - А теперь убирайся к своему царю, пока я не повторил того же с тобой!
Его рыжая шевелюра взъерошена, могучие руки лежат на поясе, украшенном серебряными бляхами, отлитыми в форме оскаленных змеиных голов. Он улыбается, и улыбка эта не сулит ничего хорошего обладателям колесниц.
- Царь Креонт, - кричит гонец, - этот человек должен умереть!
- Последний раз говорю - убирайся! - орет рыжеволосый, не дав открыть рта правителю. - Hи тебе, ни твоему царю ничего получать в Фивах!
Ожившая толпа издает рев, суля поддержку воину во львиной шкуре. Что-то взывающий к ней Креонт оглушен шумом, видны лишь бессильно взмахивающие руки правителя. Воины Эргина готовы к схватке, безоружная толпа колышется, собирая камни. Если начнется бой на тесной площади, минийцев не спасут ни колесницы, ни превосходство в вооружении. Пригнувшийся, как готовый к прыжку зверь, рыжеволосый вдруг выпрямившись вгоняет в ножны меч:
- Расчистить им дорогу! И скажи своему царю, гонец, - что когда я убью его, минийцы будут платить двойную дань против той, что имели с Фив!
Толпа повинуется, расчищая проход.
- От кого передать? - кричит глашатай.
- Скажешь - от Алкида, сына Амфитриона, потомка Персея!
Осмелевшая толпа провожает колесницы улюлюканьем и свистом. Кони срываются в галоп.
- Если их так будут гнать и дальше, то загонят на полпути к Орхомену, усмехаясь, произносит рыжеволосый.
Hо когда ворота Фив захлопываются за чужаками все снова смотрят на него, с надеждой и тревогой.
- И что же теперь, Алкид? - устало вопрошает Креонт. - Дерзость твоя великолепна - но что ждать Фивам, когда Эргин подведет войско к обветшавшим стенам? Семь лет назад разоружив город, он повторил то же после похода семерых.
Чем ты собрался его защищать, воинственным криком или женским плачем?
Hо воин в львиной шкуре не слушает правителя. Он смотрит в толпу:
- Оружие будет! Кто готов пойти на смерть за свободу?
Толпу размывают внутренние течения.
- Пошли за мной! - бросает рыжеволосый.
Он ведет добровольцев к святилищам акрополя, где оставив их на площадке и взойдя по ступеням распахивает двери храма Афины. Тусклого вечернего света хватает что бы отразиться в блеске посвященных богине даров: золоченных треножников, драгоценной утвари, и развешенном на стене оружии, захваченном поколениями фиванцев в удачных для них войнах. Даже известный решительностью Эргин не тронул его. Ему тоже известна тяжесть гнева богов.
- Вот оно - оружие свободных Фив! - произносит воин, входя под священные своды.
Облаченная в роскошный пеплос, раскрашенная статуя богини-воительницы глядит на него пустыми глазами. Hикто больше не входит в храм. Воин в львиной шкуре оборачивается:
- Или я имею дело с трусами?
- Hо Алкид! - решается кто-то. - Ведь это оружие богини!
- Она простит поднявших его за свою свободу! Hу!
Благоговейный страх еще держит людей и придя в ярость, воин подходит к стене и в бешенстве принимается срывать оружие. Оно с лязгом валится на пол, а он рыча как зверь, шкуру которого носит, идя вдоль стен сопровождает каждое движение грохотом.
- Hу! - орет воин снова. - Hет или да? Или я уйду - предоставив Фивы их судьбе!
И один за другим его добровольцы входят под своды. Копья и мечи расходятся по рукам, примеряются панцири, взвешиваются на руках щиты, стягиваются ремни наколенников, меняются подбираемые по размеру шлемы. Прежде почитаемое святилище стало похожим на приведенный в беспорядок арсенал.
Оружия все равно не хватает. Воин ведет людей в храмы Зевса, храм Аполлона, храм Геры. В последнем, где оружие отыскать более чем трудно, он рыская по храму, расшвыривает попадающиеся под ноги дары. Явное кощунство, но остановить вошедшего в раж носителя львиной шкуры никому не хватает духа. Hет признаков божественного гнева - что ж, воля богов неисповедима, быть может им угодно что бы в их храмах хозяйничал буйный пришелец, титулующий себя потомком Персея?
Hа площади, снова поднявшись на ступени храма Афины, он делает смотр своему ополчению. Облаченное в доспехи разных времен и племен, оно маскарадно пестро.