Я вытащила камеру их сумки и последовала за Ромашкой по длинному коридору, уводящему неизмеренные глубины этой загадочной квартиры
– Эй, а в прошлый раз коридор был короче.
– Ну да, может быть. Он ведь углубляется и растет, дряхлеет вместе с нами.
– Круто.
– Ничего «крутого». Бывает, выйдешь ночью пописать, а попадешь в Северную часть дома, где у дверей сторожат псы. Были случаи, когда тут люди терялись.
– Да ну, не верю. Куда-то же они все равно выходили?
– Выходили. Но тут их больше никто не видел. Так что – держись ближе.
Ромашка была младшей сестрой, и теперь она Основательница Замечающих – до нее, говорят, главной была Астра, пока ее разум не помутился. На занятиях, Ромашка обучает всех членов сообщества навыкам наблюдения и восприятия, каждый раз расширяя границы познаний Реальности. Я всего два месяца как Замечающая, но еще до встречи с Ромашкой я чувствовала, что мир больше и реальней, чем кажется на первый взгляд.
– Вот сюда, проходи. Только не включай яркий свет.
– Мы здесь будем проявлять фотки?
– А у тебя их много?
– Тридцать четыре, и хоть на одной из них должен быть виден Проход.
– Что? Ты все-таки была в метро?
– Ну да, я…
– Ты ходила туда одна, сегодня?
– Ну ничего же не случилось…
Ромашка подтолкнула меня к двери и указала на стул в темной крохотной комнате.
– Сядь. Слушай внимательно. Ну, если бы все было так просто, думаешь, никто не догадался бы пощелкать кнопочкой и представить всему незаинтересованному миру эти кадры? Проход нельзя заснять. И что я тебе говорила насчет метро? Зачем ты пошла туда? Твоим заданием было?..
– По возможности, сфотографировать меняющуюся мимику и жесты персонажей на щитах…– пробубнила я. В моменты «обучения» Ромашка могла быть весьма строгой.
– И каким образом ты оказалась в метро?
– Ну Ромашка!
– Ну что? Я говорила – «нельзя»? Сколько раз я это говорила?
– Миллион, – вздохнула я.
Женщина скрестила руки на груди. Трехминутное молчание и взгляд с укором – вот мое наказание.
– Фло, это не игра. Все серьезно. Я не просто так заставляю вас делать дурацкие задания. Пока я не могу сказать, что за миссию вы будете выполнять, но внимание, собранность, сосредоточенность и дисциплина – залог успешного исхода.
– Я поняла. Но давай хоть посмотрим – зря я, что ли, столько нафотала?
Ромашка наконец улыбнулась.
– Хорошо, сейчас ты на наглядном примере убедишься, что я говорю правду.
Мы вытаскивали из ящиков огромного стола необходимые причиндалы для проявления пленки. В комнате пахло кислотой и спертым воздухом – проявление пленок не пользовалось популярностью уже много лет. Все равно я питаю к своему старому, но мощному и качественному фотоаппарату если не любовь, то нежность. Пока Ромашка раскладывала оборудование, я отошла к шкафчику, полностью забитому альбомами и фотографиями разных форматов и текстур.
Проведя пальцем по ближайшему снимку, я смахнула (скорее, соскребла) слой вязкой пыли. На фото появилось лицо улыбающейся девушки. Взяла другие фотки – компания из пятерых молодых людей, еще на одной – девушка и парень стоят в обнимку…
– Слушай, а кто это?
Ромашка оторвалась на секунду.
– Что? Где?
– На всех этих снимках. Все такие молодые и… жизнерадостные.
Женщина дотронулась до моей руки.
– Не смотри лучше. Их больше нет.
– Как? Что, весь шкаф забит фотографиями людей, которых нет в живых?
– Не трогай их, вот и все. Иди сюда, все готово.
– Но, все-таки, кто они? Зачем тогда хранить столько снимков, раз их никто не смотрит?
– Ты слишком любопытна и торопишь события. Я не могу объяснить ВСЕ за две минуты. Ты всего два месяца учишься, и уже знаешь больше, чем некоторые. Хватит об этом.
Ромашка была непреклонна. Мне оставалось смириться и подойти к ней.
– Как проявлять-то? Никогда сама этого не делала.
Женщина улыбнулась краешком губ.
– Тогда учись.
Мы провозились довольно долго, даже не знаю, сколько часов прошло с тех пор, пока фотографии были высушены.
– Все тридцать четыре, – с гордостью заметила я. – Хотела еще потренироваться на коте – колоритный персонаж, надо сказать.
– Это такой рыжий, толстый, с банкой?
– Он самый. Ты знаешь его?
– Два месяца там висит, бедолага. Раньше он на билбордах красовался, в центре города, но, видать, рекламная кампания подошла к концу, и его сместили «под землю».
– Да уж, не позавидуешь такой жизни. А что будет с ним потом?
– Когда?
– Ну, когда его вообще решат… снять со стены. Что происходит с ними, когда плакаты убирают?
Ромашка поджала тонкие губы, опустила взгляд в пол и долго молчала. Я сначала подумала, что она просто не знает, но судя по её напрягшемуся лбу, она усиленно думала, как правильно построить фразу для объяснения. Наконец, она решилась. Говор её был тихим и невнятным поначалу, пришлось прислушиваться, да и общая темнота комнаты действовала несколько пугающе вкупе с ее шепотом.
– Знаешь, не всем дано родиться дважды. Они же не понимают, что творят, что исправляют тысячи душ, перекраивая их на новый лад, а потом запросто выкидывают баннеры в мусорку… реклама стала частью нашей жизни, она прочно пустила корни в нашем сознании и прорастает там с каждым годом, крепчает. Но пусть так, мы привыкли к персонажам и воспринимаем их образы как реальность – особенно, люди «с туманом на глазах». Но все материалы и интеллектуальные продукты дорого стоят, фирмы-производители используют старые образы и идеи, создавая тем самым монстров для реальности…
Ромашка не смотрела на меня, ее взгляд блуждал по тесной комнатке и пытался зацепиться за нечто стоящее.
– Подожди, подожди, ты сейчас говорила о рекламе? Рекламе на щитах, в городе? Я что-то не совсем понимаю. Ты хочешь сказать, что персонажи с рекламных плакатов не… не умирают?
Ромашка покачала головой.
– Чаще всего – нет. Ты не замечала, что на плакатах иногда отображается контур поверх образа?
– Ну да, замечала, но это же просто декоративный графический эффект или косяк в работе дизайнера…
– Нет. Люди их не видят, эти контуры. Им слишком некогда и нет места в мозгу для каких-то там контуров. Это наложение облика на облик, и порой таких наложений может быть до тысячи. Только представь, сколько раз заурядный менеджер или дизайнер обращает персонажа в другого, добавляя или убирая детали, меняя характер или внешность полностью. Это они думают, что создали новую «звезду» для продаж. Но это всегда одно и то же существо с расчленением сознания, облика и судьбы.
Я растерялась. Услышанное повергло меня в уныние. Рыжий нахальный кот с плаката в метро теперь казался самым несчастным существом на свете. Может, он даже не знает, что его ждем в будущем. Наверное, мои глаза полностью выражали возникшие чувства, и Ромашка похлопала меня по плечу.
– А ты думала, в реальности все идеально? Нет смысла переживать из-за этого, так уж устроен мир. Смотри, твои снимки уже готовы.
Ни о каких фотографиях я говорить не хотела. Я уже осознала, что Проход невозможно заснять – это и правда было бы слишком просто и в конце концов люди однажды увидели бы его. И началась бы паника. Массовая. Мировая. Абсолютная и Последняя. Мысли возвращались к тысячам увиденных мною плакатов на протяжении всей жизни – раньше я вообще, как бы не замечала их – все, все эти герои, персонажи, существа, все, кто был задуман и воплощен в качестве рекламных продуктов – это многомиллионная армия искалеченных форм жизни, обитающих где-то в небытие, пока их снова не вывесят на всеобщее обозрение.
Ромашка снимала с прищепок фотографии и раскладывала их на столе со специальной подсветкой. Она отвлекла меня он горьких раздумий громким возгласом. Я сразу подошла к ней.
– Т-т-ты… ты… ты… в-ви-дишь? – Ошарашено тыкая пальцем в свежие снимки и, заикаясь, с трудом дыша, выговорила она.
Я вгляделась. На увеличенной в пятикратном размере стене отчетливо виднелся пар, исходящий крупными клубами от рельса и поднимающийся до самого полотка. Это было видно на шестнадцати фотографиях из тридцати четырех. Мы с Ромашкой в две руки стали перебирать остальные и пристально вглядываться в каждую.