- Знаешь, почему некоторые мужчины предпочитают спать с женщинами, у которых уже кто-то есть? Им так спокойнее. Ведь женатые менее требовательные.

- Хочешь, чтобы я побыл твоим психологом?

- У меня есть психолог. Я плачу ему двести долларов в час.

- Тогда сексологом? И от слепого не уйдет, что твой со Стилински медовый месяц закончился с посадкой на борт «Американ Эйрлайнс» в Лионе три года назад, дорогая моя.

Он не скрывает, что в паху у него все натянулось, брючная ткань и тугие боксеры. Питер знает, что он лучший во всем, составляет эту американскую мечту с реклам элитного парфюма и авто люкс-класса, на которые вздрачивают лысеющие страховые агенты и мультимиллионеры. Он олигархически богат и привлекателен даже в свои неполных пятьдесят два, для него острова с розовым песком и ароматические свечи, и тест-драйвы спорткаров стали не приятным разнообразием, а стилем жизни.

- Вообще я не центр реабилитации, Мартин, но кое-что могу.

И потом, все это, естественно, не более чем своевременная в своей надобности моральная поддержка, но Питер втирает в нее слюну и мнет большую грудь своим поганым ртом, совершая акт грязной любви до скрипа вульгарной в своей дороговизне итальянской столешницы.

Комментарий к о трудностях брака и сербском сыре в масле

Gemini, спешл фо ю, дорогая :))) Не будь общения с тобой, не пришла бы в голову идея зашипперить здесь Пидию.

Брак на то и брак, что легко бывает только в кино, и (!) я не в тайном сговоре с DanaSolt, гыг, на это все есть свой обоснуй ;)

========== леди и джентльмены, добро пожаловать на нашу выставку ==========

[Крошка, дай мне свою руку.

Теперь переверни ее, и дай мне свою вену].

Стайлз свернул мысль о самостоятельном деле, когда после трех месяцев с родов она перевела Томаса на сухую гипоаллергенную смесь, оценила свои раздавшиеся на два размера грудки, оплатила курс миостимуляции и вернулась на работу. Когда Томасу исполнился год, Стайлз все-таки согласился на няню, отлепил сына от себя и открыл агентство в Адской кухне. Стал пропадать там целыми днями, забывал про показы и скрининги ультрамодных документалок ее старых друзей на ковровой дорожке и видеочаты с ее отцом на фоне Средиземного моря и его малолетней подружки топлес.

Потом конкуренция навалилась на Стайлза кипой нераскрытых дел в папках с подшивкой, обострением поджелудки и нехваткой кадров в агенстве. Он все больше отдалялся, а иногда вообще не приходил домой ночевать. Запах пота от его одежды и щетина на подбородке говорили о том, что он в очередной раз спал на диванчике из кожзама в своем кабинете, нервозность свидетельствовала о неоплаченных счетах и задержках в выплате зарплаты сотрудникам. И он больше не спал с ней. Иногда, когда он возвращался до того, как она заправляла кофемашину, взбивала Томасу белковый смузи и везла его в детский сад.

И потом, всегда был Питер, не в меру совершенный, вызывающий чувство неудобства у всех этих женщин, работающих на него, кроме его агента по внешним связям, адвоката с женой и ее, Лидии. Она знала его как облупленного, он был тем мужчиной, с кем она одинаково могла обсудить разорение автопрома, высшую математику, Кафку и своего гинеколога. Она ценила его, как ценят друзей, с которыми можно поиграть в монополию под бутылочку виски или сплавить под их ответственность своего ребенка в морской круиз до Панамы. Она доверяла Питеру, а Стайлз доверял ей, пока она не совершила ошибку. И сразу об этом пожалела.

- Где ты была?

- На работе.

- С ним?

Она перебрала все возможные последствия, проревев всю ночь в Сохо. Она вспоминала, какими они были и какими стали. Пока еще Томас не оказался компромиссом, на который оба готовы были пойти, чтобы обойтись без развода. Ей нужен будет адвокат, подумала она, а потом вспомнила, что ее муж - гиперактивный мальчишка, который быстрее откажется от привычки обкусывать заусеницы и переедать, когда волнуется, чем отсудит что-то у нее, тем более ребенка, и разрыдалась еще сильнее.

- Понятно. Я понял, - Стайлз дергается, его налитые кровью глаза беспорядочно блуждают. На нем рубашка, какие в восьмидесятых носили биржевые маклеры: в яркую тонкую полоску, с белым воротничком и накрахмаленными манжетами. Такая рубашка говорит о деньгах, сделанных в прокуренных комнатах. Это она ему купила. Пыталась подстроить его под себя все годы их брака, а он любил ее и поэтому втискивал свои раздобревшие на тренировках мускулы в сверхузкие модные пиджаки от «Луи Витон» каждый божий день.

- С годовщиной, любимая.

Как легко он вжимается в нее ртом, раздвигает языком губы. У его слюны привкус водки, солоноватого жареного масла.

- За последние четыре года я принес больше извинений, чем политик, имеющий пристрастие к кокаину и нестандартным формам секса. И я все равно, блять, чувствую, что должен опять просить прощения, - он нервно посмеивается. - Ты уж прости за отстойную годовщину, отстойный брак и отстойного мужа. Прости, что не завели еще одного ребенка.

- Папа?

Томас - на щеке красный отпечаток от подушки, глаза заспанные - шлепает к ним от детской, рассеяно комкая край своей футболки с Мэтром. Переводит настороженный взгляд с одного родителя на другого. Стайлз делает шаг вперед.

- А мы с мамой только закончили говорить о том, как здорово, что мы с тобой летим к Скотту и Малии сегодня. Это был наш тебе сюрприз! - весело говорит Стайлз, но Томаса эта новость нужным образом не радует.

- А мама?

- А у мамы много работы, дружок, - отвечает ему Стайлз и обнимает его за плечи, но Томас вырывается.

- Но почему? - взвизгивает он. - Ты должен был купить билет и для мамы!

- В следующий раз мы обязательно навестим Скотта и Малию все вместе, милый, - говорит ему Лидия. - А пока поезжай с папой.

- Нет! Нет! - вопит Томас и показывает на Стайлза пальцем. - Ты должен был купить билет и для мамы!

- Дружок…

- Я хочу к Малии! Отвезите меня к Малии и оставьте там навсегда!

\

Когда ты молод, ты говоришь себе, что не станешь ни с чем мириться. Если твой брак недостаточно крепкий, если ты стеснен связями своей жены и обществом банкиров и владельцев гольф-клубов и в гробу видал бридж. А потом ты становишься старше и понимаешь, что пока все будут гораздо счастливее, живя вместе, пусть даже это трудно, стоит попытаться. Возможно, пока жена не изменит тебе с Питером Хейлом.

- Заставь его поесть, ладно? Он отказался от завтрака и бортовых сэндвичей, сказал, что не возьмет в рот и крошки, пока я не отвезу его к тебе, - Стайлз устало потирает переносицу, когда Томас виснет на Малии, не желая ни с кем говорить. - Временами мне кажется, что он твой сын.

- Если бы у меня была награда «родители года», я бы дала ей вам по башке, честное слово, - Малия поглаживает Томаса по спине, и Стайлз готов признать, что она стала той женщиной, которой он хотел видеть ее, когда отстаивал ее человечность. Так или иначе, он знает о ней достаточно, чтобы понимать то, что Скотт еще не понял.

- Ты лучшая, - говорит он без особой радости, но с отчетливой благодарностью в голосе. И Малия это принимает, хотя и делает вид, что интересуется пятнами кетчупа на пластиковой столешнице больше, чем его браком.

- Люблю тебя, - между делом говорит ей Скотт, и Стайлз думает, что у них с Лидией такого никогда не было: чтобы обмениваться сдержанными взглядами, в которых, в этом интимном жесте, сквозила бы неприкрытая страсть, ставшая способом общения, а не месячной премией в размеренном браке.

- Лидия? - спрашивает Скотт больше утвердительно, когда они садятся на обтертые барные стулья в австралийском пабе с липкой стойкой, флагами «Юнион Джек» и потными байкерами, гоняющими бильярдные шары на загаженных пивом столах.

- Лидия, - соглашается Стайлз, вляпываясь локтем в размазанную по стойке горчицу, пока барменша с выжженными химией волосами и именем «Большая Джо» толкает к ним бутылку без этикетки и два вымытых коньячных стакана. - Можно поверить, что на дворе до сих пор восемьдесят девятый. Где еще ставят Тома Петти в музыкальном автомате и продают говенное «Теннентс экстра»?