– Послушайте, – обратился ректор к священнику, прежде чем врач приблизился на расстояние слышимости. – Я должен кое-что узнать. Вы действительно считаете, что коммунизм представляет реальную опасность и ведет к преступлениям?

– Да, – ответил отец Браун с мрачной улыбкой. – Я слежу за распространением некоторых коммунистических методов и влияний, и, в определенном смысле, это коммунистическое преступление.

– Спасибо, – сказал ректор. – Тогда я должен немедленно уйти и кое-что выяснить. Скажите полицейским, что я вернусь через десять минут.

Ректор исчез в одной из тюдоровских арок почти в тот момент, когда полицейский врач подошел к столу и жизнерадостно поздоровался с отцом Брауном. По предложению последнего они заняли места за злосчастным столом. Доктор Блейк бросил резкий и подозрительный взгляд на крупную, вялую фигуру химика, который, по-видимому, задремал на скамейке поодаль. Отец Браун вкратце рассказал, кто такой профессор и что им удалось узнать от него, а врач молча слушал, одновременно занимаясь предварительным осмотром трупов. Естественно, он больше интересовался мертвыми телами, чем косвенными обстоятельствами, но одна деталь вдруг отвлекла его от анатомических изысканий.

– Как вы сказали, над чем работал профессор? – спросил он.

Отец Браун терпеливо повторил непонятную ему химическую формулу.

– Что? – Восклицание доктора Блейка прозвучало как пистолетный выстрел. – Черт возьми, но это ужасно!

– Потому что это яд? – поинтересовался отец Браун.

– Потому что это бессмыслица, – ответил доктор Блейк. – Это просто ерунда. Профессор – довольно известный химик. Почему знаменитый химик намеренно городит чепуху?

– Думаю, я могу ответить на этот вопрос, – кротко сказал отец Браун. – Он городит чепуху, потому что лжет. Он что-то скрывает, и ему особенно хотелось скрыть это от двух людей, которых вы видите перед собой, и их представителей.

Доктор отвел взгляд от двух мертвых тел и посмотрел на почти неестественно неподвижную фигуру известного химика. Должно быть, он заснул; порхавшая по саду бабочка опустилась на него, отчего он стал еще больше похож на каменного идола. Крупные складки его лягушачьего лица напоминали врачу свисающие складки шкуры носорога.

– Да, – очень тихо добавил отец Браун. – Он дурной человек.

– Черт бы побрал все это! – воскликнул доктор, внезапно тронутый до глубины души. – Вы хотите сказать, что такой великий ученый причастен к убийству?

– Придирчивые критики могли бы обвинить его в убийстве, – бесстрастно отозвался священник. – Мне самому не слишком нравятся люди, замешанные в подобных убийствах. Но гораздо важнее моя уверенность в том, что эти бедняги принадлежали к числу его придирчивых критиков.

– Вы имеете в виду, что они раскрыли его секрет и он заставил их замолчать? – нахмурившись, спросил Блейк. – Но что это был за секрет? Как можно убить двух людей в таком заметном месте?

– Я уже выдал вам его секрет, – сказал священник. – Это секрет души. Он дурной человек. Ради всего святого, не подумайте, будто я говорю это из-за того, что мы с ним принадлежим к противоположным школам или традициям. У меня много друзей в научных кругах, и большинство из них отличается героическим бескорыстием. Даже о самых закоренелых скептиках можно сказать, что они иррационально бескорыстны. Но время от времени попадаются материалисты, в самом животном смысле этого слова. Повторяю, он плохой человек. Гораздо хуже, чем… – отец Браун сделал паузу, чтобы подобрать нужное слово.

– Гораздо хуже, чем коммунист? – предположил его собеседник.

– Нет, – ответил отец Браун. – Я имел в виду, гораздо хуже, чем убийца.

Он встал с рассеянным видом, словно не замечая изумленного взгляда собеседника.

– Но разве вы не считаете, что этот Уодхэм и является убийцей? – наконец спросил Блейк.

– О нет, – уже более добродушно ответил священник. – Убийца вызывает гораздо большую симпатию и понимание. По крайней мере, он был в отчаянии, а внезапная вспышка ярости может служить смягчающим обстоятельством.

– Значит, вы считаете, что это все-таки был коммунист? – воскликнул доктор.

В этот момент очень кстати появились полицейские с объявлением, которое вроде бы завершало расследование самым решительным и удовлетворительным образом. Они несколько задержались по пути к месту преступления по той простой причине, что уже поймали преступника. Фактически они взяли его почти у ворот своей официальной резиденции. Они уже имели основания подозревать коммуниста Крейкена в причастности к разным беспорядкам в городе. Когда они узнали о преступлении, то решили на всякий случай арестовать его и сочли этот арест совершенно оправданным. Инспектор Кук с торжествующим видом объяснил докторам и профессорам, собравшимся на садовой лужайке Мандевилльского колледжа, что при обыске злосчастного коммуниста в его кармане нашли коробок отравленных спичек.

В то самое мгновение, когда отец Браун услышал слово «спички», он вскочил со стула, как будто спичка зажглась прямо под ним.

– Ага! – радостно воскликнул он. – Теперь все ясно.

– Что вы имеете в виду? – требовательно спросил ректор, вернувшийся с официальной напыщенностью, под стать помпезности полицейских чинов, которые теперь наводнили колледж, словно победоносная армия. – Вы хотите сказать, теперь вам ясно, что Крейкен виновен в убийстве?

– Я хочу сказать, что Крейкен оправдан и дело против него можно закрыть, – твердо ответил отец Браун. – Вы действительно принимаете Крейкена за человека, способного травить других людей с помощью спичек?

– Все это очень хорошо, – сказал ректор с обеспокоенным выражением, не сходившим с его лица после ужасной находки. – Но вы сами говорили, что фанатики с ложными принципами могут совершать гнусные дела. Кстати, вы сами сказали, что коммунизм расползается повсюду и в обществе распространяются коммунистические обычаи.

Отец Браун смущенно рассмеялся.

– Что касается последнего пункта, я должен извиниться перед вами, – сказал он. – Я постоянно все запутываю своими глупыми шутками.

– Шутками! – раздраженно повторил ректор.

– Видите ли, – священник почесал затылок, – когда я говорил о распространении коммунистических обычаев, то имел в виду обычай, который даже сегодня замечал два-три раза. Этот коммунистический обычай, безусловно, не ограничивается коммунистами. Он свойственен многим людям, особенно англичанам, которые кладут чужие спички себе в карман и забывают возвращать их владельцу. Конечно, эта глупая безделица не стоит даже упоминания, но она имеет прямое отношение к этому преступлению.

– Глупость какая-то, – сказал доктор.

– Если почти каждый забывает вернуть спички, вы можете прозакладывать свои ботинки за то, что Крейкен забыл их вернуть. Отравитель, подготовивший спички, просто отдал их Крейкену и не стал требовать назад. Великолепный способ избавиться от ответственности – ведь сам Крейкен вскоре совершенно забыл, от кого он получил их. Но когда он, ни о чем не подозревая, воспользовался спичками, чтобы зажечь сигары, предложенные двум посетителям, то попался в элементарную ловушку. Он стал отчаянным злодеем-революционером, который прикончил двух миллионеров.

– Но кто еще мог желать их смерти? – проворчал доктор.

– Действительно, кто же? – легкомысленно отозвался священник, но сразу же перешел на более серьезный тон. – Здесь мы подходим к другой теме, о которой я упоминал, и это, с вашего позволения, уже не шутка. Я сказал, что ереси и ложные доктрины стали привычными и распространенными. Все обращаются к ним, но никто на самом деле не замечает их. Вы полагаете, я имел в виду коммунизм, когда говорил об этом? На самом деле как раз наоборот. Вы чрезвычайно беспокоились из-за коммунизма и присматривали за Крейкеном, словно за ручным волком. Разумеется, коммунизм – это ересь, но не та ересь, которую вы воспринимаете как должное. Вы воспринимаете капитализм как нечто само собой разумеющееся – вернее, пороки капитализма, замаскированные под оголтелый дарвинизм. Помните, как вы говорили в столовой, что жизнь – это сплошная борьба, что природа требует выживания сильнейших и неважно, платят ли бедным по справедливости или нет? Друзья мои, это и есть ересь, к которой вы привыкли, ничуть не менее опасная, чем коммунизм. Это антихристианская мораль или безнравственность, которую вы воспринимаете естественным образом. Именно безнравственность сегодня превратила человека в убийцу.