Грегсон и Лестрейд обменялись взглядами, будто сочтя это предложение чересчур дерзким, но Холмс сразу же поверил пленнику на слово и развязал полотенце, которым мы обмотали ему лодыжки. Он поднялся и размял ноги, точно желая убедиться, что они вновь свободны. Помнится, глядя на него, я подумал, что мне редко приходилось встречать человека с таким могучим телосложением, а энергия и решимость, написанные на смуглом загорелом лице этого здоровяка, были вполне под стать его природной мощи.

– Если место начальника полиции сейчас свободно, лучше вас им никого не найти, – заявил он, с неподдельным восхищением взирая на моего соседа по квартире. – Как вы меня выследили – это же просто блеск!

– Пожалуй, вам лучше отправиться со мной, – сказал Холмс детективам.

– Я могу вас отвезти, – предложил Лестрейд.

– Отлично! Тогда Грегсон сядет со мной внутрь. И вы тоже, доктор. Вы с самого начала участвовали в деле, и негоже теперь вас бросать.

Я с радостью согласился, и мы все двинулись вниз. Наш пленник не сделал попытки бежать; он спокойно залез в кеб, который еще недавно считал своим, и мы последовали его примеру. Лестрейд взобрался на козлы, хлестнул лошадь и очень скоро доставил нас по назначению. Там нас проводили в маленькую комнатку, где полицейский инспектор записал имя нашего пленника и имена его предполагаемых жертв. Этот чиновник, бледный и бесстрастный человек, выполнял свои обязанности тщательно и равнодушно, как автомат.

– Арестованный предстанет перед судом в течение недели, – объявил он. – А пока, мистер Джефферсон Хоуп, желаете ли вы что-нибудь сообщить? Должен предупредить, что ваши слова будут записаны и могут быть использованы против вас.

– Я много чего желаю сообщить, – неторопливо промолвил наш пленник. – Я хочу рассказать этим господам все, как оно есть.

– Не лучше ли приберечь ваши показания до суда? – спросил инспектор.

– А до суда, может, и не дойдет, – ответил тот. – И не надо делать удивленное лицо. Я не собираюсь кончать с собой. Вы ведь доктор? – с этим вопросом он обратил на меня взгляд своих пронзительных темных глаз.

Я кивнул.

– Положите-ка ладонь вот сюда, – с улыбкой попросил он, указывая скованными руками себе на грудь.

Я выполнил его просьбу и тут же почувствовал, как сильно и беспорядочно бьется его сердце. Вся его грудная клетка сотрясалась, точно хлипкий домишко, в котором работает мощный мотор. В наступившей тишине я услышал глухие шумы и хрипы, исходящие из того же источника.

– Да у вас аневризма аорты! – воскликнул я.

– Она самая, – безмятежно подтвердил он. – На прошлой неделе я ходил к врачу, и он сказал, что эта штука может лопнуть со дня на день. Она у меня уже много лет. Я заработал ее, когда жил в горах у Соленого озера и питался чем попало. Ну, теперь-то я свое дело сделал и готов помереть хоть завтра, только лучше бы до того рассказать, как все было. Не хочу, чтобы меня считали обычным головорезом.

Инспектор и двое сыщиков быстро обсудили, можно ли разрешить арестованному говорить.

– Как по-вашему, доктор, его жизни угрожает непосредственная опасность? – осведомился первый.

– Безусловно, – ответил я.

– В таком случае снять с него показания в интересах правосудия – наш долг, – заявил инспектор. – Можете говорить что хотите, сэр, но я еще раз предупреждаю, что все ваши слова будут записываться.

– Если позволите, я присяду, – промолвил наш пленник и, не дожидаясь нашего ответа, опустился на стул. – Из-за этой моей аневризмы я быстро устаю, да и возня, которую мы затеяли полчаса назад, силенок мне не прибавила. Я на краю могилы и врать вам не собираюсь. Каждое мое слово будет чистой правдой, а как вы эти слова потом используете, мне все равно.

После такого вступления Джефферсон Хоуп откинулся на спинку стула и поведал нам весьма примечательную историю, которую я привожу ниже. Он говорил спокойно и размеренно, будто описывал самые обыкновенные события. Я могу ручаться за точность передачи его рассказа, поскольку мне удалось раздобыть блокнот Лестрейда, где все слова арестованного были зафиксированы в том порядке, в каком мы их услышали.

– Для вас не имеет значения, почему я ненавидел этих двоих, – начал он. – Довольно будет сказать, что они повинны в смерти близких мне людей, отца и дочери, и за это поплатились собственной жизнью. С тех пор как они совершили свое преступление, прошло очень много времени, и сейчас ни один суд уже не вынес бы им официального приговора. Но я ничего не забыл и решил, что сам буду их судьей, жюри присяжных и палачом – всеми сразу, в одном лице. Любой нормальный мужчина, окажись он на моем месте, поступил бы так же.

Девушка, о которой я упомянул, двадцать лет назад должна была стать моей женой. Но ее вынудили обвенчаться с этим самым Дреббером – и она этого не пережила. Я снял кольцо с пальца усопшей и поклялся, что он будет умирать, глядя на это кольцо, и что его последними мыслями будут мысли о преступлении, за которое его карают. Я повсюду носил кольцо с собой и изъездил в погоне за Дреббером и его сообщником два континента, прежде чем настиг их. Они хотели измотать меня, но просчитались. Если я и впрямь завтра умру, что вполне вероятно, я умру, зная, что хорошо сделал дело, ради которого жил на этом свете. Они погибли, и погибли от моей руки. Больше мне нечего желать и не на что надеяться.

Они были богачи, а я бедняк, так что преследовать их мне было непросто. Когда я попал в Лондон, в карманах у меня свистел ветер – пришлось думать, чем заработать на кусок хлеба. Ездить верхом и править лошадьми для меня так же привычно, как ходить пешком, поэтому я попросился в кебмены, и меня взяли. Каждую неделю я должен был отдавать назначенную сумму владельцу, а все, что набиралось сверх того, оставлял себе. Правда, лишку выходило немного, но мне хватало. Труднее всего было не заблудиться, потому что такого лабиринта, как ваш город, я в целом свете не видывал. Но я все время держал наготове карту, скоро выучил основные гостиницы и вокзалы, и дело пошло на лад.

Я не сразу выяснил, где живет моя парочка, но не ленился расспрашивать каждого встречного и поперечного и наконец отыскал их. Они поселились в одном пансионе в Камберуэлле, по ту сторону реки. Найдя их, я понял, что теперь всё в моей власти. Я отрастил себе бороду, так что узнать меня они не могли. Оставалось только повсюду ходить за ними и ждать удобной минуты. Я твердо решил, что на этот раз не дам им сбежать.

И все-таки они чуть не провели меня снова. Куда бы они ни отправились в Лондоне, я не терял их из виду. Иногда я следовал за ними в кебе, а иногда пешком, но первое было лучше, потому что тогда они не имели возможности от меня улизнуть. Получалось, что заработать грош-другой я мог только рано утром или поздно вечером, и у меня стал накапливаться долг владельцу кеба. Но я не обращал на это внимания – главное было добраться до моих беглецов.

Но до чего ж они были хитрые! Похоже, они понимали, что я в любой момент могу очутиться рядом, и всегда выходили из дому только вместе и только до сумерек. Я следил за ними битых две недели, не пропуская ни дня, и ни разу не видел их поодиночке. Сам Дреббер почти не просыхал, зато Стенджерсон постоянно был начеку. Я наблюдал за ними с раннего утра до поздней ночи, и мне не подвернулось ни малейшего шанса взять свое. Но я не отчаивался: внутренний голос подсказывал мне, что мой час скоро наступит. Я боялся только, что эта штука у меня в груди лопнет раньше чем надо и не позволит мне довести дело до конца.

И вот однажды вечером я ездил туда-сюда по Торки-террас – так называется улица, на которой они жили, – и увидел, как к их двери подкатил кеб. Скоро оттуда вынесли багаж, а еще через несколько минут появились Дреббер со Стенджерсоном. Они сели внутрь, и кеб тронулся. Я хлестнул лошадь и отправился за ними. Меня грызла тревога: было похоже, что они опять меняют место жительства. На Юстонском вокзале они вышли, а я попросил мальчишку присмотреть за лошадью и прокрался за ними на перрон. Я услышал, как они спросили про ливерпульский поезд и кондуктор ответил им, что этот поезд ушел пять минут назад, а следующий будет только через пару часов. Стенджерсона это явно раздосадовало, но Дреббер, наоборот, скорее обрадовался, чем огорчился. В толкотне я подобрался к ним так близко, что слышал каждое их слово. Дреббер сказал, что у него есть маленькое дельце – пусть, мол, его спутник обождет тут, он скоро вернется. Второй стал возражать и напомнил ему, что они согласились держаться вместе. Дреббер сказал, что дело у него деликатное и он должен пойти один. Я не расслышал ответа Стенджерсона, но другой разразился руганью и заявил ему, что он всего лишь наемный слуга и не имеет права указывать ему, как поступать. Секретарь понял, что плетью обуха не перешибешь, и просто предупредил Дреббера, что если тот опоздает на последний поезд, его можно будет найти в гостинице «Халлидей». Дреббер пообещал, что вернется на платформу до одиннадцати. На том они и расстались.