С легким сердцем я уходила под стены монастыря и, подыскав укромный уголок, предавалась воспоминаниям о своих городских - книжных - фантазиях. Чувствуя спиной близость надежных монастырских стен, я думала о бахромчатых книгах, написанных в эмиграции, которых в своем недавнем прошлом мнила едва ли не собственными детьми. Теперь, успокаиваясь и снова слыша свое чрево, я думала о том, что, уже написанные, они никак не могут стать моими, и образы их отцов-монахов, выходящих ко мне навстречу за свои - эмигрантские - стены, становились размытыми и неясными - надуманными. Новые материнские, но и девические мысли, одновременность которых я объясняла особенностью околомонастырского пространства, умевшего соединять несоединимое, рождались в моем сердце. Я думала о себе как о будущей матери, способной дать жизнь новому - книжному - младенцу, причем сделать это безо всякого мужского участия. То, что я должна была написать, зачиналось в моем чреве каким-то сверхъестественным, бестелесным образом, началом которого становился бестелесный и унисонный знаменный распев. Подобно тому как монастырское пение исключало тяжелые женские голоса, я исключала из своего тела мужские. Словно бы стоя на первой, самой нижней, ступени, я слушала зыбкие звуки, дрожавшие в моем сознании, и, опустив веки, чаяла тот миг, когда, оторвавшись от края гребня, моя душа соскользнет в пропасть, но, выровняв полет, начнет подниматься все выше и выше с каждым моим новым - только что рождаемым словом. Размышляя об этом из раза в раз, я все яснее понимала, какой должна быть вторая ступень: изо дня в день, все чаще отвлекаясь от книжных мыслей, я готовилась, перебирая грехи.
Отсюда, из этого чудного - околомонастырского - пространства, они казались не то чтобы простительнее - поправимее. Волнуясь, как перед экзаменом, я представляла себе истовое лицо экзаменатора, которому мне предстояло отвечать. Воспоминания об экзаменах навели меня на мысль: чем дальше, тем больше, она казалась мне важной. Точнее, ей предшествовал один разговор. Однажды вечером, прогуливаясь по обыкновению, мы заговорили о прошлом Почаевской лавры, и муж сказал, что до войны она была униатской. О вражде православных с униатами я слышала и раньше. Из-за них Православная церковь враждовала с католиками, а сами они издавна держали оборону с трех сторон, терпя то от немцев, то от Православной церкви, то от советской власти. В последние десятилетия лавра считалась православной, но что-то едва заметное - не видное простому глазу выдавало униатские соблазны ее насельников. Одним глазом здешнее монашество заглядывалось на Польшу: вводило католические элементы в православный обряд. Выслушав, я заметила, что Польша - предлог, по сути дела униатство заглядывается на Запад. Этого вывода муж не поддержал, но на следующий день, соединив западничество с предстоящим экзаменом, я вдруг представила лавру университетом, расположенным вблизи границы с Европой. Сравнение показалось неожиданным: растянувшись на травке, я вертела и так, и этак. Тут, к моему удивлению, и обнаружилось: раньше я представляла европейские университеты чем-то вроде монастырей, в которых рождаются мои любимые бахромчатые книги, теперь, по эту сторону границы, все выглядело как в зеркале - наоборот.
Все решилось неожиданно. Дня за три до Успения я пришла в собор пораньше, примерно за полчаса до вечерней службы. Сквозь высокие стрельчатые окна, глядящие в монастырский двор, лился солнечный свет. Длинный луч, похожий на соломинку, выбившуюся из связки, достиг солеи и уткнулся в каменную ступень. В глубине, едва не касаясь колонны согбенной спиной, сидел на низком стуле дряхлый монах. Обеими руками он упирался в простую сучковатую палку, похожую на лесной посох. Кажется, он был глуховат, а может быть, прихожане, подходящие к нему один за одним, говорили слишком тихо - кто же станет кричать про свои грехи, - и старик, внимательно прислушиваясь, переспрашивал высоким и свежим голосом: "Что говоришь? Что?" Тембр голоса не вязался с дряхлостью. Исповедник повторял, и, покивав, старец отпускал с миром. Тихо кланяясь, отпущенные отходили, пятясь, не решаясь повернуться к старцу спиной. Череда двигалась быстро, и, поглядывая на луч, уползающий с солеи, я вдруг решилась и подошла последней. Подняв на меня детские голубые глаза, старец пожевал губами и, не дождавшись моих слов, обратился сам: "Баба или девка?" - он спросил строго и громко. Я молчала, пораженная. "Замужем?" - приложив ладонь к уху, он ждал ответа. На этот раз я кивнула. "Венчанная?" - он спрашивал, опираясь на посох. "Нет, мы еще, дело в том..." - я забормотала, пытаясь объяснить то, чему и сама не находила объяснения. Под жалкий лепет он подымался с низкого стула. Сутулая спина не давала распрямиться, но рука, оторвавшаяся от посоха, вознеслась и простерлась: "Прелюбодейка! Прелюбодейка! Ведьма! Вон!" - он бил посохом в каменный пол. Под моими ногами, отступающими шаг за шагом, пол качался - ходил ходуном. Голос, поднимавшийся к небу, отдавался в купольном барабане, и тусклый барабанный бой стучал в висках, налившихся кровью. Цепляясь за стену, я добралась до дверей и медленно опустилась на ступени паперти. Черный воздух, словно уже наступила ночь, дрожал перед моими глазами. Чернота заливала двор, деревья и толпу прихожан, ожидавших в отдалении. Привыкнув к тьме, я смотрела, как из дальнего угла - со стороны монастырской трапезной, выходят черные пары и идут в мою сторону - к храмовым дверям. Их выход был безмолвным и торжественным. Впереди ступал владыка Иаков, не имеющий пары, а за ним, приотстав на полшага, двигалась братия. Ветер раздувал их облачения парусами, и на мгновение мне показалось, что вся процессия дрожит над землей, силясь взлететь. Оттолкнув ладонями ступени, я поднялась с трудом и пошла по пустой пыльной площади - наперерез. Ропот, похожий на порыв ветра, поднялся в толпе и опал сам собою, когда, замерев посередине, я преградила ему дорогу - лицом к лицу. Случись теперь, когда иерархи ходят с охраной, охрана пристрелила бы меня.
Процессия встала. Скорее удивленно, чем испуганно, отец Иаков смотрел, ожидая. "Мне нужно поговорить с вами", - я сказала пустым и твердым голосом, совладав с собою. "Слухаю", - он произнес тихо и покойно, зачем-то по-украински. "Нет, - я сказала, - нет, пусть они все отойдут". Помедлив, он махнул, не обернувшись. По мановению черные пары взялись с места и отступили назад, не нарушив строя. Мертвая тишина, словно меня уже пристрелили, стояла над монастырским двором, когда я заговорила прямо, не подбирая слов. Я говорила о том, что приехала из Ленинграда, там - совершенно иная жизнь, если венчаешься - сообщают, от своих грехов не отрекаюсь, но никогда не позволю прелюбодейка! - как этот ваш старик. Он думал. Черная пелена сходила с моих глаз, когда я смотрела и видела, как он думает. "И что вы хотите?" - отец Иаков спросил по-русски, будничным голосом, как спрашивают по хозяйству. "Он оскорбил меня, вы за него отвечаете, значит, вы должны... повенчать". Оно сказалось само, помимо меня, пролилось, как вода, нашло короткий выход. "Это мужской монастырь, здесь - не венчают", - он повторил строгие хозяйские слова. "Но оскорбляют..." - я повторила непреклонно. "Ты... вы, вы приехали с мужем?" По его прищуру я поняла: догадался. Да, с мужем, я назвала имя. "Хорошо, - он заговорил тихо, - то, о чем вы сказали, - нарушение. Чтобы исправить, мы снова нарушим. Завтра, в семь утра, в подземной церкви. Ни одна душа не должна знать". Кивнув, он прошел мимо, оставив меня посреди выжженного до черноты пространства.
Процессия вошла в храм, но толпа и не думала расходиться. Тысячью глаз они смотрели, как я иду обратно, ступая по пыльной площади, словно, достигнув последней - предполетной - ступени, возвращаюсь назад, нащупывая крутой, оставленный телом, склон.
С отцом Иаковом мы больше не встречались. Через год, когда муж повез Иосифа, отец Иаков вспомнил обо мне и передал золотой крестик. Еще через год до меня дошли слухи, что он погиб насильственной смертью. Сумасшедший, сбежавший из скита, прорубил ему голову топором. Его нашли на земле, уже истекшим кровью. Когда я думаю об этом, я вспоминаю пыльную площадь, черные фигуры и голос, говорящий о том, что, исправляя, надо нарушить.
