Царёв позвонил через час и сказал, что в школе что-то случилось. Серых уже едет, а сама Алёнка только ревёт белугой в трубку и повторяет, что не виновата. Я оказалась на месте первой, потому что вообще никуда не уехала, а так и сидела на парковке, положив руки на руль и тупо глядя перед собой, пытаясь переварить сказанное Царёвым.
И вот теперь – наверняка Алёнка натворила дел. Я выпрыгнула из машины и побежала к проходной, без особого успеха закрываясь плащом от начавшегося ливня.
Охранника на месте не было, так что я без задержек преодолела турникет на входе. Было тихо, но на обычную, спокойную пустоту разбредающейся по классам школы совсем не похоже. Отчётливо услышала посторонний звук – всхлипывание. Оно доносилось из крыла первоклашек, и я на цыпочках подошла к двери с надписью «1 А». Там была щель, и я осторожно заглянула в класс.
Сначала никого не увидела, только совсем низкие парты со стульями и обклеенные радостными картинками стены. Дети были под партами – сбились в кучи и испуганно смотрели на меня. Я распахнула дверь и успела сделать всего один шаг внутрь, когда груда тряпья под учительским столом шевельнулась, бросилась мне под ноги и прошмыгнула прочь, в коридор.
Школьники, как по команде, громко заплакали. Кое-кто не смог встать и просто сидел, прислонившись к мебели, и почти у всех были видны укусы.
Алёнку я нашла на втором этаже – она сидела на подоконнике и смотрела сверху на школьный двор. Увидев меня, сначала демонстративно отвернулась, а потом флегматично высказалась в пространство.
– Это не я, но ты мне, конечно, не поверишь.
– Алёнка, пока это неважно, ты просто расскажи, что случилось.
– Я не знаю. Сидела на уроке, а они все начали кусать друг друга. Потом разбежались по школе. Я видела, они там лежат… Везде. Во всех классах. Вроде бы дышат.
Приехавший следователь Серых сразу же взял в оборот запершихся в директорском кабинете завуча и двух охранников, а меня отозвал в сторону.
– Послушай, Федора, дело серьёзное, просто так замять не удастся. Формально Алёнка не оборотень и я не должен привлекать судей, но этот фокус всё равно не сработает. Тут пострадавших целая школа, и объяснить произошедшее будет очень трудно. Нельзя это так оставлять, ты понимаешь? Скажи своему Царёву, что это уже перебор.
Перепуганных детей – тех самых – нашли в спортивном зале. Помимо лохмотьями висящей одежды и жалобно выпученных от осознания своих проступков глаз, ничто не отличало их от прочих ребят, отправленных сегодня родителями на учёбу.
Довольно быстро стало очевидно, что они и сами не очень понимают, зачем натворили все эти ужасы и почему всё закончилось так же внезапно, как и началось. Морок сошёл, застав их на четвереньках, в драных штанах и с исцарапанными коленями. Один мальчик всё пытался приладить напрочь оторванный от рубашки рукав, но не выходило и он так волновался, как будто это самая важная вещь на свете.
Следователь Серых ругался, просматривая записи с камер и удаляя их. Местные охранники сунулись было помочь с аппаратурой, но были выгнаны взашей – зато после вскрывшегося позорного бегства от очумевших детишек на их лицах читалась готовность подтвердить любую версию, чтобы только не вылететь с работы.
Штатный школьный психолог, благополучно переживший ЧП в учительском туалете, предусмотрительно подперев дверь шваброй и стараясь не дышать, теперь вылез и пытался решить, с кем начать работать, с жертвами или с нападавшими, или совсем радикально – сбежать незаметно домой, хряпнуть сто грамм и выключить телефон. Или наоборот – сперва телефон, а потом сто грамм, но планам не суждено было сбыться, завуч вовремя отловила его и направила к «провинившимся».
– Куда этих? – я кивнула на монитор с картинкой из спортзала, где всё ещё сидели горе-шутники, поставившие на уши три этажа элитной московской школы и заставившие завуча глотать успокоительное, отдуваясь за отсутствующего директора, как раз удачно вызванного в министерство.
– Да никуда. Они не оборотни, не монстры, – Серых поморщился, – словом, никто. Гораздо важнее, кто или что заставило их вытворять такое. Понимаешь, к чему я клоню?
– С чего ты вообще взял, что это Алёнка?
– Не глупи. А кто же? Ты видишь здесь кого-то ещё, способного влиять на людей?
– Просто для протокола, я тоже была здесь рядом, на парковке. Прямо с утра.
– Не смешно. Смотри, пока я не стёр, – Серых включил запись из шестого класса, где отчётливо видно, как без всякой причины некоторые одноклассники внезапно и одновременно набрасываются на соседей по парте, а Алёнка безмятежно сидит прямо посреди полнейшего хаоса и только крутит головой. – В любом случае, Прасковья разберётся.
– Ты её вызвал? – это был удар под дых.
– Говорю же, нет. Но она всё равно узнает. Не забывай, это же пресса. Сигнал дойдёт, а дважды два она сумеет сложить. Царёву придётся засунуть гордость в одно место и идти на поклон самому. Прасковья в нём нуждается, ну а теперь и он в ней. Ты должна донести Царёву, это единственный выход.
– Как складно выходит у вас.
– Думаешь, специально подстроено? – Серых явно не впервые крутил аналогичную мысль в голове. – Всё-таки сильно сомневаюсь. Одно дело, наказать виноватого и приписать ему, точнее ей несколько лишних подвигов, и совсем другое – ложное обвинение против дочери духолова.
Царёв был в бешенстве. Алёнка, в одиночестве сидящая напротив входа, у турникетов, встретила его бурными слезами, а потом с вызовом посмотрела на нас с Серых.
– Я так понял, что вы всё валите на мою дочь? – Царёв не стал дожидаться, пока кто-то выскажется. – Так вот, это не она. И никто её и пальцем не тронет, ясно?
– Мы не обязаны решать это сейчас, – Серых поднял руки в примиряющем жесте, – а школа заявит, что дети выполняли какое-нибудь дурацкое задание из интернета, хотели набрать лайков и немножко перестарались. Видео не будет. Сами дети так перепугались, что вряд ли много наснимали, но мы в любом случае решим вопрос. И раз здесь ещё нет разъярённой толпы родителей, значит, никто ничего не выложил.
– У нас забирают телефоны, – Алёнка накинула рюкзак на плечо, собираясь на выход, – пока уроки не закончатся.
– А как ты папе позвонила? – Серых пристально следил за её реакцией.
– Очень просто, – она говорила так спокойно, даже с пренебрежением. – Пошла в учительскую и забрала свой.
– И не боялась?
– Нет. Они меня не трогали, – Алёнка наклонила голову и надула огромный розовый пузырь из жевательной резинки.
Школа гудела. Начали прибывать родители, обеспокоенные странными просьбами срочно забрать детей, сразу же заработало сарафанное радио и стало не протолкнуться. Спешно возникший директор предусмотрительно запретил впускать кого-либо внутрь, так что территория перед зданием школы мгновенно превратилась в искрящееся от нервов шоу, напоминающее раздачу бесхозных детей после Кремлёвской ёлки.
Официальную информацию до поры придерживали, а классные руководители не знали, куда деваться от стыда, отбивая атаки на свои мобильные телефоны и общие чаты. Но то, что рассказывали сами дети, в результате наводило куда большую панику.
Когда на пороге школы возникла депутат московской городской думы Варвара Петровна, невозмутимая и величавая, как маяк, директор схватился за сердце – подумал, что высокое руководство уже приняло скоропостижное решение и пора собирать вещи на выход.
Варвара бегло заслушала лихорадочную оправдательную речь и заявила, что планирует курировать данное происшествие лично, а начнёт с очень подробного разговора с представителями полиции. Независимого разговора. В смысле, директор и завуч могут быть пока свободны, и те уходят со скорбными лицами.
Серых сжато выдал расклад, не упуская ни единой мелочи про Алёнку – Царёв кипятился, но молчал, потому что понимал, что сейчас решается один-единственный вопрос – причастна ли его дочь?
Варвара кивала и с интересом посматривала на Алёнку, в первый момент кинувшуюся было с распростёртыми объятиями – за поддержкой. Депутат Варвара, в отличие от подростка, в табели о рангах разбирается – с улыбкой, но твёрдо отстранила девочку и заставила сесть на скамью.