И конечно же, с учетом приобретенной после детского дома профессии ей удалось так отремонтировать и видоизменить квартиру Валерия, что все приходящие гости просто диву давались. И немаловажным фактором для молодого здорового мужчины было иметь каждую ночь рядом на еще пахнущем лаком новеньком диване чудную и безропотную исполнительницу всех его сексуальных фантазий и прихотей. Все эти человеческие блага давались ему совершенно бесплатно и без каких-либо денежных вложений так, как Таня и этому ни к чему не обязывающему сожительству была рада и в силу тихого безропотного нрава поначалу даже ни разу не посмела заикнуться о ЗАГСе.
Так вот и жили они на первый взгляд совсем, безбедно спокойно и как казалось без проблем. Хотя все же обязательно следует отметить только один и очень важный для Татьяны момент: молодая девушка после пережитых невзгод детского дома больше всего на свете мечтала и хотела иметь рядом любящего и надежного мужа, семью и, конечно же, рожденных и выросших в полной семье, детей. Хотя наивная и в этот раз по-настоящему, влюбленная она просто не знала жизни и, ослепленная этим чувством, не смогла своевременно осознать то, что ее в этом конкретном случае никто никогда не любил, а просто использовал ради своего мелочного удобства и беспросветного эгоизма. Поэтому, когда случилось то, как говорят в таких случаях нежданно-негаданно: Татьяна забеременела, ее просто сокрушающей радости не было предела. Ей казалось – все, теперь они с Валерием обязательно сыграют свадьбу, у них будет обязательно самая настоящая семья и еще дети…
Рождение ребенка.
Как раз в этот самый момент и выяснилась страшная для нее правда: Валерий, оказывается, даже и не планировал так сразу стать отцом и тем более иметь детей от нее – простой девицы без роду-племени. Но надо отдать ему должное: тащить силком в больницу на аборт свою сожительницу не стал – взрослая уже, поэтому сама пусть и решает, что делать: рожать или нет. Когда же молодая женщина робко так заикнулась о свадьбе или хотя бы просто регистрации брака, чтобы ребенок родился в законной семье – тот категорично так отрезал: НЕТ. И, как ни странно, дальше все пошло-поехало в их жизни своим чередом. Татьяна в силу своих хороших физических данных без каких-либо проблем выносила и родила здоровую девочку. Тут уж Валерию волей-неволей пришлось впервые серьезно подойти к сложившейся ситуации и, хотя бы пригласить своих родителей, чтобы познакомить с внучкой. Хотя до этого момента уже не раз были у него серьезные разговоры с мамой – педагогом одной из городских школ и вообще по жизни, которые заканчивались всегда одним и тем же требованием: возьмись за ум поскорее и брось ты эту детдомовку.
На этот же раз, родители Валерия видимо осознав абсурдность сложившейся ситуации и решившись на знакомство с детдомовкой, все-таки, пришли вместе и, как положено в таких случаях с подарками для новорожденной. И, даже несмотря на откровенное бабушкой неприятие мамы девочки, были на самом деле несколько возбужденно – радостные. Но судя по сурово поджатым мамы Валерия губам и немного грустным глазам можно было без слов понять сугубо ее мнение обо всем происходящем в квартире сына. Отец же Валерия, приехавший на время торжества из другого города напротив, кажется, был по-настоящему весел и счастлив с неподдельным удовольствием держа на руках маленькую крикливую кроху. Даже под косыми взглядами отца девочки и его мамы умудрился пообщаться о чем-то с Татьяной наедине на кухне. А когда узнал, что девочку хотят назвать Ириной, сразу же возмутился и категорично запретил это делать, сказав при этом:
«Какая Ирина? Смотрите, какая беленькая и по-настоящему светленькая малютка – пусть Светланка и будет, Светик… наш». Тут же он наклонился к живому комочку и по-детски радостно заулюлюкал, раскачивая как на качелях внучку. На том и порешили, при этом никто, впрочем, и не воспротивился – Светлана, так пусть будет Светлана. При этом следует отметить, что и в дальнейшей жизни новорожденной из всех родственников Валерия только один дед всегда относился к этой девочке по – настоящему хорошо, с каким-то даже трогательным участием и при любой возможности, как только мог – баловал.
А Валерий только через несколько месяцев и исключительно по требованию опять же своего отца оформил отцовство на девочку и прописал ее в своей квартире. А Татьяна так и осталась бесправной приживалкой с еще возможно действующей на тот момент регистрацией в рабочем общежитии на койко-месте. И все потому, что и вторая ее попытка уже после рождения дочери уговорить мужа хоть как-то узаконить их отношения встретила еще более резкий отпор. К тому же она вдобавок услышала впервые высказанную вполне всерьез угрозу вытряхнуть из своей квартиры шмотки детдомовки на улицу – для дальнейшего проживания по месту прописки…
Мать.
Молодая женщина по жизни была очень одинокая так, как никогда не знала своих родителей и вообще никого из своих родственников. Будучи уже подростком в детском доме она постоянно пытала директора, воспитателей, нянечек – всех кто отработал в этом воспитательном заведении четырнадцать или более лет и задавала всегда один и тот же очень важный для нее вопрос:
«Каким образом и откуда ее привезли в детский дом? И самое главное кто?». Доставала всех и наконец, директор – добрая женщина уже в преклонном возрасте не выдержав пригласила девочку в свой кабинет. В сейфе нашла нужную папочку, усадила ее за стол и, они уже вдвоем стали перелистывать и читать слегка пожелтевшие странички документов. Женщина гладила Татьяну по спине и потихоньку рассказывала:
«В тот день двадцать пятого декабря я была на дежурстве в качестве воспитателя самой младшей группы детского дома. И как раз в тот же день у моего сына студента первого курса института в Ленинграде состоялось его первое торжество, как я поняла позже, отмечали Татьянин день. Я ждала от него звонка и тут позвонили с вахты и вызвали, а когда спустилась на первый этаж, то увидела закутанную в шерстяной платок и какую-то необъятную шубу женщину, державшую в руках запеленатого в ярко – желтое одеяльце с просто шикарным для наших забытых богом мест белоснежным бантом ребенка. Она протянула мне этот по-настоящему солнечный в зимнем мраке сверток и вкратце, явно сильно нервничая и сбиваясь, сообщила:
«Я находилась на железнодорожном вокзале, как услышала детский плач. Прошла по полупустому вокзалу и вдруг увидела эту лежащую на деревянной лавке плачущую девочку, взяла на руки, подождала минут двадцать – никто не подходит, а потом пошла прямо к вам». Все, конечно, сразу кинулись сразу к тебе – распеленали, рассматривали, а когда захотели порасспросить ту женщину поподробнее, ее уже нигде не было – я даже на улицу выбежала посмотреть. Никого.
Вызвали скорую помощь, приехал врач осмотрел тебя – ты была здоровенькой и мирно спала, только немного покряхтывала. Но тебя все равно медики забрали на какое-то время в детский стационар больницы на обследование, а я кинулась сразу же на вокзал, благо он был совсем недалеко. Но в зале ожидания на то время было достаточно много народу – видимо накануне Нового года люди спешили навестить родственников. Дежурный по вокзалу – очень даже милая женщина, как выяснилось – ничего не слышала в этот вечер о найденном где-то на сиденье грудном ребенке. И как бы вскользь заметила, что если бы что-то подобное произошло то, она бы действовала в соответствии с инструкцией и вызвала бы в первую очередь милицию и сочувственно так покачала головой. Мне, конечно, попало от директрисы на следующий день, что я упустила очень важного свидетеля и не взяла положенное в подобных случаях объяснение. Но позже я поразмыслила и поняла, что принесла тебя к нам тебя, скорее всего, твоя мать или кто-то из ее близких людей – ведь она назвала тебя девочкой, а на вокзале тогда было из-за морозов холодно и там тебя вряд ли кто решился распеленать. Поэтому откуда эта женщина могла знать, что найдена и запелената в желтое одеяло именно девочка. Ведь даже цвет одеяла у тебя был нейтральный – раньше же у нас строго соблюдались незыблемые правила: для мальчиков голубой цвет предпочтительнее, а для девочек – розовый или близкие по оттенку. Но может быть я и ошибаюсь… Но откуда ты взялась – совсем непонятно, ведь правоохранительными органами были на уши поставлены все родильные дома и женские консультации близлежащих городов и поселков – и тишина, все беременные женщины и новорожденные дети были на месте.
