Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Проснулась бабушка, было слышно, как она тяжело поднялась, раздвинула занавески. Саша вырвала из блокнота исписанные странички и погасила лампу, но поздно: бабушка уже, конечно, видела свет под дверью.

Вот она вышла, остановилась в дверях гостиной.

– Ну что, так и не заснула?

– Ничего, бабуль. Днём покемарю, – откликнулась Саша, снова включая торшер.

– Ох ты, горюшко моё! – вдохнула та и направилась в кухню.

Глава 6. Дед

Теперь всякую минуту своего бодрствования Саша слагала стихи. Боль от этого не проходила – напротив, иногда только усиливалась, становилась пронзительней оттого, что ей было найдено точное и беспощадное определение.

Но она научилась с этим жить.

На руинах своей мечты, из её обломков, она пыталась выстроить что-то пригодное для жизни, в чём было бы можно укрыться от непогоды и перезимовать. Тот же самый материал, из которого прежде были сложены её лучезарные чертоги, он никогда не станет тем, чем был прежде. В новом обиталище её души не будет ни светлых залов с огромными прозрачными окнами, ни мраморных лестниц с затейливыми чугунными перилами. Это будет непритязательное укромное жилище, но в нём хотя бы можно будет существовать.

В своих одиноких прогулках она почти не замечала окружающего – да и то сказать, Раздольный был небольшим городком, преимущественно одноэтажной застройки, не считая двух-трёх новых районов по окраинам, которые она обычно избегала; зато старую часть, так называемый частный сектор, знала почти наизусть и могла пройти по этим улицам с закрытыми глазами. Она и шла, скользя невидящим, обращённым в себя взглядом по поверхности хорошо знакомых предметов, если только какой-нибудь резкий звук не привлекал к себе ненадолго её внимания. То быстро шагая, в такт слагаемым строкам, то замедляя шаг в поисках верного слова, шевелила губами и хмурилась.

Незаметно подкралась осень, и без прежних упований её приход остался бы вовсе не замечен ею, если бы не прошлогодние вещи, которые, все до единой, пришлось ушивать. Бабушка ворчала, что Саша почти ничего не ест и, если так дальше пойдёт, скоро совсем уморит себя, грозилась позвонить матери. Саше было всё равно. Мать слишком занята собой, чтобы всерьёз озаботиться проблемами дочери, которые она считала высосанными из пальца: она так и сказала, когда Вера Сергеевна сообщила ей, что Саша не собирается больше поступать в институт – ни в этот, ни в какой бы то ни было другой. Но бабушку было жаль, она старалась утешить внучку как могла: готовила её любимые кушанья и баловала настолько, насколько позволяла скромная пенсия или, когда её задерживали (что случалось теперь нередко), присланные дочерью деньги. Впрочем, побаловать Сашу было той ещё задачкой. На любые вопросы о том, чего бы ей хотелось, та только пожимала плечами: не знаю. Она была равнодушна к новым вещам – какая разница, что на ней надето, если больше нет того, кто станет на неё смотреть? – и всё время что-то писала, погрузившись в свои мысли и отвечая невпопад. Вера Сергеевна только вздыхала и утешала себя тем, что это всё-таки лучше, чем бесконечные слёзы украдкой. Конечно, когда-нибудь девочка всё это переживёт, но у неё щемило сердце, когда она смотрела на её истончившиеся руки и ноги и заострившиеся черты.

После того памятного разговора, когда Вера Сергеевна сообщила дочери о том, что Саша отказалась поступать в институт, и получила резкий ответ, суть которого состояла в том, что если её дочери угодно ломать свою жизнь из-за какого-то мальчишки, то она, мать, умывает руки, – бабушка избегала говорить о Саше. Елена Степановна звонила раз в неделю, по выходным, спрашивала о здоровье матери и только по вздохам и умолчаниям догадывалась, что с дочерью не всё ладно. Вначале она была слишком сердита, но спустя время почувствовала что-то очень похожее на облегчение и, осознав это, ощутила лёгкий укол совести. Теперь не приходилось готовиться к приезду дочери, переживать из-за того, как она отнесётся к отчиму и как сложатся их отношения, хлопотать вокруг экзаменов. Ничто не нарушит установившийся порядок её жизни, каждая минута которого будет принадлежать только ей. Чувство облегчения было таким острым, что Елена Степановна даже перекрестилась, но потом сама испугалась своего кощунственного жеста. Мысленно она вела изнурительные споры с невидимым оппонентом, убеждая его, что имеет право на свою долю счастья; что, если бы дочь приехала, она бы сделала для неё всё необходимое, но раз та отказалась, то она как мать не может её принуждать – Сашка совершеннолетняя! Что дочь живёт в комфорте и ни в чём не нуждается, и поэтому нет никаких причин для подобных угрызений, и т.д. и т.п.

Однако в сочном яблоке обретённого ею счастья всё же поселился крохотный червячок, который точил его сладкую плоть. Она ещё продолжала делать вид, что сердится, когда, разговаривая с матерью по телефону, старательно избегала упоминаний о Сашке. Но, сколько бы она ни изгоняла за двери сознания эту мысль, та всё равно топталась у порога, не давая забыть: она пожертвовала дочерью, чтобы устроить собственную жизнь. И можно строить сколько угодно предположений, как сложилось бы у Сашки здесь, в Питере, и была ли бы она ещё вместе с этим своим Славиком, но факт оставался фактом: дочь могла как минимум учиться в институте и иметь хоть какие-то перспективы.

Впрочем, Елена Степановна была не из тех женщин, которые способны предаваться самобичеванию, поэтому она подошла делу чисто практически. «Переживёт! – решила она в конце концов. – Я же пережила измену её отца, а у меня к тому же был ребёнок». Она посетила несколько своих любимых магазинов одежды и накупила Сашке обновок, постаравшись выбрать самые стильные. Не доверяя медлительной почте, передала посылку с проводницей поезда и сообщила матери номер вагона.

Встречать посылку, конечно, отправилась Саша. Получив от проводницы плотный, тщательно упакованный пакет, она уже шла к остановке автобуса, когда её окликнул знакомый голос. Она оглянулась.

В конце перрона, у перехода через пути, стоял Иван Ильич Дедов, или, как называли его в школе, просто Дед – учитель истории и руководитель её злосчастного класса. Сашино лицо изобразило некое подобие улыбки, и она сделала несколько шагов ему навстречу.

Иван Ильич выглядел озадаченным. Он возвращался из школы домой, когда увидел Сашу, идущую вдоль питерского поезда к выходу с перрона с увесистой сумкой в руке. Была середина октября, и ей полагалось находиться в Питере, где, как он знал, она собиралась учиться. Он не видел её с того самого памятного выпускного, но от кого-то из ребят её выпуска – кажется, от Букина, который навещал его в школе – слышал, что она не смогла поехать на вступительные экзамены из-за болезни бабушки. Однако, по его соображениям, теперь-то ей точно следовало быть там, а между тем она здесь, в Раздольном.

– Ты почему здесь? – спросил он, безотчётно глядя на неё с выражением отеческой тревоги. – Что-то случилось?

Теперь, когда она смотрела на него снизу вверх, он увидел, как она изменилась: на бескровном, осунувшемся лице горели одни глаза, и эти глаза теперь медленно наполнились влагой. Она всхлипнула и опустила голову.

– Саша, ну что? Ну?!

Он взял её за плечи, пытаясь заглянуть в глаза, прикоснулся к нежному подбородку – она резко мотнула головой, и Дедов почувствовал влагу на своей руке. Он огляделся. Парк! Там можно спокойно поговорить.

– Идём, – сказал он, увлекая её за плечи подальше от шумного вокзала. Взял из её рук сумку и вложил в холодную ладошку свой большой клетчатый платок – сколько раз за свою бездетную учительскую жизнь он проделывал это? В парке он усадил её на ближайшую ко входу скамейку и сам опустился рядом. Саша подняла глаза и взглянула на покрытый опавшей листвой склон перед собой. Её лицо исказила гримаса отчаяния, она прижала к губам руку, но это не помогло – она горько разрыдалась. Иван Ильич обнял её за худенькие, сотрясающиеся от горя плечи, и она уткнулась лицом в его пальто.

12
{"b":"718200","o":1}