- Послушай-ка, брат. Мне нужно поговорить со знающим человеком. Есть ли здесь библиотека?

   Монах замер в дверях. Под мышками у него было по скатанному тюфяку.

   - Тебя что-то тяготит? Все вопросы касаемо веры мы постараемся всенепременно разрешить. Библиотека у нас есть, да и настоятель, отец Лоунс, весьма сведущий человек. Перед тем, как получить место в этом монастыре, он двенадцать лет ходил учеником у настоятеля при монастыре в Бёрне. Там, конечно, было несколько суетно, по его же словам, но вкус к делам Господа вбивали накрепко. Когда отец Лоунс прибыл к нам - тому уж больше шести лет - он стал для своих смиренных братьев настоящей светочью, огнём, горящим в темноте.

   - Я полон сомнений и помыслы мои греховны, - покаялся Эдгар.

   - В твоём сердце пылает жажда к искуплению, - хмыкнул монах. Простирания, которыми Эдгар занимался у лестницы, произвели на него впечатление. Видно, если бы не хорошая повозка, двое животных и девочка, он бы принял Эдгара в его поношенной одежде за паломника.

   - Искупление никогда не бывает лишним, - сказал Эдгар, массируя разболевшиеся после земных поклонов колени. - Но, прости меня, брат, я так приземлён - я скитаюсь в поисках знаний. Земных знаний, которые переплетаются с духовными и могут быть даже сочтены опасными и запретными.

   - Все земные знания таковы, - был ответ. Матрасы стремились стечь под ноги, и монах всеми силами пытался их удержать. - И везде нужно видеть границы, которые не стоит переступать, дабы не пойти поперёк замысла Божия. О чём конкретно ты говоришь?

   - Я костоправ. Лекарь и цирюльник. Езжу по земле и всюду собираю знания о теле человеческом. Я зря, наверное, спросил о библиотеке, ведь сам не умею читать... но может, в этих стенах есть старец, который мог бы меня просветить... и уберечь от тем опасных? Может, сам отец Лоунс?..

   Брови монаха поползли вниз, гладко выбритый, даже скользкий на вид подбородок качнулся.

   - Человеческое тело не стоит поощрять в его желаниях. Вот и всё, что следует о нём знать. Отдыхай, брат.

   - На самом деле ты хотел прочитать про кричащие головы? - тихо спросила Ева.

   - Я не умею читать, - прошептал в ответ Эдгар. Если голос Евы не привлёк внимания, то шёпот великана, странный, потусторонний звук, который исходил из его зева, собрал несколько настороженных взглядов и навострённых ушей. - Я знаю одно: кричащих голов не бывает. Я сказал чистую правду этому монаху: много людей пыталось писать о свойствах дарованного Господом тела, но теперь эти записи, наверное, под запретом.

   - Почему?

   - Потому что они должны находиться под запретом. Большинство таких книг написано язычниками. Если их записи ложь, то мера эта оправдала. Если же несут зёрна истины, то оправданна тем более.

   - А что будет, если его светлость вдруг раскричится здесь? - спросила Ева, взяв великана за запястье.

   Лицо Эдгара вытянулось. Было видно, что такое даже не приходило ему в голову.

   - Он ни разу не кричал с тех пор, как мы выехали из города, - сказал великан.

   - Это случилось только вчера.

   Эдгар вскочил так резко, что стукнулся головой о поперечную балку потолка. Эхо его голоса бродило среди колонн, гремело под лавками, выло в глиняном кувшине с водой на столе так громко, что весь покой странноприимного помещения клочками пыли разлетелся по углам. Теперь уже все взгляды были направлены на великана, который, потирая голову и прижимая к себе мешок с пожитками, спешил к выходу.

   Телега их преспокойно стояла возле ворот. Какой-то монах со следами оспы на лице, приложив руку к подбородку, изучал остатки рисунка на её боку.

   - Тебя что-то испугало? - спросила его Ева, подёргав за полы одежд.

   - Испугало? - монах не поменял позы, лишь глаза его съехали вбок, чтобы посмотреть на Еву. - Я божий человек, девочка. Знаки, тревожные для бесовских слуг, для меня ничего не значат.

   Ева застыла в изумлении, а потом обернулась к цирюльнику, который забросил мешок в повозку и теперь оглядывался в поисках лошади.

   - Что это значит?

   - Не знаю, - буркнул великан. Увидев монаха, он вежливо, как часто бывало при общении с незнакомыми людьми, обратился к пальцам ног: - Человек хороший, где здесь у вас конюшни?

   Глаза монаха, которые с трудом можно было обнаружить под капюшоном, изучали Эдгара. "Наверное, этот господин не любит, когда ему напекает макушку", - подумала Ева. По её мнению, погода была прекрасной, и ходить в такой день, укутавшись с ног до головы - настоящее преступление.

   - Знаете ли, чей символ на вашей телеге?

   Пальцы его, вынырнувшие из просторных, похожих крылья, рукавов, коснулись следов краски.

   - Конечно знаем, - важно ответила Ева. - Барона фон Конига.

   Монах оторвался от созерцания великана и повернулся к Еве. В его глазах появилось странное выражение. Что-то непредсказуемое, неуловимое подступило к зрачкам вплотную с внутренней стороны. Казалось, высохшее строгое лицо вот-вот готово прорваться, треснуть под напором этого явления, словно лист пергамента. Еву зачаровало это зрелище, она разглядывала лицо монаха, приподнявшись на цыпочки.

   - Господень гончий пёс, - сказал он.

   - Барон, гуляющий с косой, - припомнив, как отзывался о своём господине Валдо, сказала Ева.

   До Эдгара, наконец, дошло, что этот обмен эпитетами - не шум ветра в его голове, что он происходит на самом деле. Великан встрепенулся, глаза его стали похожи на кроличьи, но было уже поздно. Теперь оставалось просто стоять и ждать, в какую сторону потечёт диалог, и великан, судя по цвету лица, мысленно пытался направить его ток в обратную сторону.