Когда вошли в прихожую, застали мать разговаривающей с кем-то по телефону. Точнее, не разговаривающей, а слушающей. Заметив входящих, только кивнула головой, что означало: «Да. Вижу. Пришли. Хорошо» – и продолжила слушать дальше. Иван Евдокимович, быстренько разувшись и оставив на вешалке свою эпохи ещё личного театрального триумфа дублёнку, юркнул к себе, а Аркадий прошёл на кухню. Он вдруг испытал сильную потребность чего-нибудь перекусить. Желание, наверное, естественное, учитывая, что последнее, что побывало у него во рту, случилось ещё этим утром на Танеевой даче, перед тем как ему отправиться в дорогу. Он подогрел тогда на своей газовой плите приобретённую накануне в Сарафаново пару голубцов-полуфабрикатов. А сейчас уже далеко за восемь.

Аркадий ещё сидел на корточках перед открытым холодильником, соображая, чем бы ему предпочтительнее поживиться, когда на кухню заглянула только что, видимо, закончившая свою затянувшуюся телефонную сессию мать. Она, похоже, за всё время этой сессии не проронила ни слова. «Оставь это». Аркадий вопросительно посмотрел на неё, продолжая оставаться в том же положении. «Я только что разговаривала с Петром Алексеевичем… Он приглашает нас втроём к себе. В гостиницу. На ужин. Прямо сейчас. Я отказалась. И за себя и за Ивана Евдокимовича. А тебя прошу сходить. Отчитаться за всех нас».

«Молодой человек, а вы к кому?» – пожилая дежурная в гостинице. «В двадцать пятый номер. К Петру Алексеевичу Долгорукову», – отчеканил Аркадий. «А вы, простите, кто?» Аркадий назвал себя. Дежурная, с каким-то как будто подозрением поглядывая на нежданного гостя, набрала номер внутреннего телефона. Подождав и, видимо, не получив ответа, вернула трубку. Далее с видом «Я же сразу почуяла, тут что-то не так»: «А никто не берёт». – «Возьмут. Наберите ещё раз», – жёстко потребовал Аркадий. Дежурная на этот раз бросила взгляд на висящую позади неё доску с ключами и, видимо убедившись, что ключ от двадцать пятого номера действительно отсутствует, неохотно, однако пошла Аркадию навстречу. Опять долго ждала и наконец: «Извините. Господин Долгорукий? Извините, Долгоруков. А к вам пришли… – Аркадию: – Как вас назвать?» – «Сыном». – «Сыном?» – удивилась дежурная. «Да, сыном. А что тут удивительного?» – «Вы меня простите, – дежурная в трубку, – но этот человек называет себя сыном… Да, я понимаю. – Далее Аркадию, облачко недоверия ещё не сошло с её лица: – Пожалуйста, проходите. Вас ждут… Вон по тому лифту». – «Я знаю».

Аркадий не врал. «Октябрьскую», главную гостиницу города, он изучил как облупленную. На стук в дверь под номером «25» вначале никто не откликнулся, тогда Аркадий постучал погромче. «Аркаша, это ты? – теперь отозвались, но голос на каком-то отдалении от двери. – Входи, входи! Не закрыто. Я тебя жду».

Аркадий вошёл и никого не увидел. «Раздевайся. Присаживайся, а я сейчас». Номер со спальной комнатой. Таких в «Октябрьской» всего четыре, и они не пользуются большим спросом, потому что дорого. Кому-то дорого, а отцу – нет. Голос же доносится сейчас именно из спальной комнаты, самого хозяина пока не видно. «Подожди немножко, мне тут… Если скучно, можешь полистать. Увидишь на столе. Относительно свежая пресса. Как у тебя с английским?» – «Так себе». – «Видишь ли, я вот-вот как сам добрался досюда. Натерпелся. Как выжатый лимон. Освежился под душем. Сейчас переоденусь». – «Ничего, не спеши». Аркадий уселся в свободное кресло у стола.

На сиденье другого кресла – открытый, заполненный вещами кофр. На столе холмик из цветочных букетов, пара мятых газет на русском, сверху «Московский комсомолец» и парочка журналов на английском, эти последние лежат врозь, как будто поссорились друг с другом: «Newsweek» слева, «Journal of the American Drama and Theatre (JADT)» справа. Пожалуй, что одно, что другое не подвластно Аркадию: с английским он никогда не был на «ты». Зато вполне подвластна ему фотография в рамке и с ножкой из твёрдого картона. Она-то, то есть фотография, а не ножка, и привлекла внимание. Групповой снимок. Так прежде, ещё до того как сам Аркадий пошёл в школу, снимались по завершении учебного года всем классом. Таких групповых снимков много у матери. Учительница по центру, по левую и по правую руку от неё – самые выдающиеся ученики; чем дальше на периферию, тем менее достойными они были и в глазах тех, кто снимал, да и, пожалуй, в собственных. Варя Новосельцева неизменно в «выдающихся», от первого класса до десятого. На той же фотографии, что сейчас в руках у Аркадия, вовсе не юная мать, а уже старый, то есть такой, как сейчас, отец в окружении, скорее всего, своих уже заокеанских «птенцов». В основном молодые ребята, примерно тех же лет, что и Аркадий. Белые и чёрные. Все довольные, улыбающиеся. Тех, кто постарше, посолиднее, – наперечёт. Однако точно так же, как под копирку, улыбаются.

«Всё-таки ты молодец, что не погнушался, пришёл», – отец по-прежнему пока присутствует только голосом. Долго же он одевается! Как будто ему сейчас предстоит выйти на сцену. У самого Аркадия на эту процедуру обычно уходит максимум пара минут. «А вот наша… примадонна… Уж как только я её ни уговаривал! Чуть ли ни вприсядку перед ней. Нет! Так и не удостоила. Я по-прежнему у неё в чёрном списке. Что-то типа “вооружён и очень опасен”. Не человек – кремень. А как с ней ладишь ты?» – «По-разному. В основном нормально». – «Похвально… Возможно, оттого, что в тебе самом… Ведь ты очень многое взял от неё. Ну, это и понятно. Так и до́лжно. Что я такое? Потомок каких-то мещан. Всего-то. А ты знаешь, что твои прадеды были прасолами?.. Да знаешь ли ты вообще, что такое прасол?» – «Да, представляю», – Аркадия даже немного обидело, что отец посчитал его таким неграмотным. «Закупали свежую рыбу, мясо, делали из них разного рода деликатесы, – отец, возможно, не расслышал Аркадьева “Да, представляю” и продолжил: – А потом на прилавок. У нас была даже собственная маленькая лавочка. – Он сказал “у нас” так, словно и сам был совсем недавно её владельцем. – Маленькая, но на Малой Дворянской. У меня фотографии её сохранились, я тебе покажу. Предки же твоей матери самые настоящие крестьяне. Но не барские. На барщине никогда спину не гнули. Что такое рабство, никогда на себе не познали. Они были вольными. Может, поэтому и мать твоя такая – несгибаемая. “Гвозди бы делать из этих людей”. Это и про неё». – «Ещё они были староверами», – дополнил Аркадий нарисованную отцом картину очень важным мазком. «Верно. Архангельского розлива, я это знаю. Что тоже, конечно, многое объясняет. Только почему “были”? Они и есть». – «Мама не староверка». – «А кто же она?» – «Коммунистка». – «Как? До сих пор?..» – «Да, до сих пор. Ну, может, не так сильно, как прежде. Хотя никому в этом не призна́ется. И коммунизм у неё какой-то… не такой». – «То есть не как в “Кратком курсе истории ВКП(б)”? Согласен. Но это как раз и означает, что в душе она староверка, а чистая вера в коммунизм… в светлое справедливое царствие на земле, где вместе будут возлегать хищники и агнцы – всё это уже есть маленькая, а может, и крупная аберрация. Впрочем, вполне допускаю, что и ты… что с тобой примерно такая же история». – «Я не старовер.

И не коммунист». – «Тогда кто же ты?» – «Свободный человек». – «Хм… “Свободный”? Это значит, ты ещё очень мало знаешь о себе. Извини, но мне ещё надо будет сделать один маленький звоночек». Застряв в двери, оставаясь наполовину в спальной, с прижатым к уху крохотным телефоном, под стать тому, что Аркадий сегодня видел у Али, стал с кем-то с жаром объясняться на английском, но с заметным даже для неискушённого Аркадьева слуха русским акцентом.

Однако как же отец преобразился! Недаром у него ушло на одевание так много времени. Нет, сейчас он не мужичок. На нём элегантный, почти фрачного типа чёрный костюм. Франтоватая бабочка. Да и борода выглядит не такой, как на вокзале. То ли в парикмахерской побывал, то ли сам: укоротил, подравнял, причесал. Закончив разговор, убрав свой телефончик в карман брюк: «Извини. Дела…» Прошёл к открытому кофру, извлёк из него что-то типа travel bar. А из трэвел-бара – миниатюрную, граммов на сто, фляжечку, пару серебристых рюмочек. «Ром. По чуть-чуть. Не возражаешь? Не по чуть-чуть, когда соберёмся за общим столом». «А! Так ещё кто-то будет!» – отчего-то неприятно осенило Аркадия. «Неприятно» оттого, что он бы предпочёл «побазарить» с отцом наедине. «Да, тётя спутала нам все карты. Ты понимаешь, о ком я говорю. Заранее договорились, что спокойно посидим за столом. Нам ведь есть о чём вспомнить. Пришлось сдвинуть время. Я их поджидаю. Они обещали. Ты тоже, я надеюсь, не побрезгуешь, посидишь вместе со всеми… А что это у тебя?» Заметил у Аркадия на коленях папку Ивана Евдокимовича.