Уормкейк открыл клетку Бруно и разбил стеклянный купол Девушки-Орхидеи, но не решился разбить аквариум, опасаясь, что убьет русалку. Бруно, с которым та успела подружиться, поднял ее со дна и поспешил к заливу, в котором она исчезла, взмахнув хвостом в знак благодарности. А когда он вернулся на ярмарку, к радости упырей, выяснилось, что пожирателем детей его назвали не без причины. Девушка-Орхидея стояла в стороне, за спиной черным дымом в небо взмывали духи кладбища; раскрытые лепестки ловили и отражали лунный свет, делая ее похожей на диковинный фонарь. Уормкейк стоял рядом, и вместе они смотрели на то, как резвятся и веселятся остальные.

Великолепная резня! Крики становились все громче, пока их не обрывала вечная тишина смерти. Люди метались в панике, подобно рою мух вокруг мертвой тушки; трупы валялись на земле в совершенно чудны́х позах, в которых бы они никогда не поместились в обычные гробы. Наблюдая за тем, как шутливая глупость людей сменяется полным достоинства покоем смерти, Уормкейк верил, что сделал правильный выбор и совершил благородный поступок. Он ощутил гибель своего дома, но, будучи последователем Червя, не испытывал по этому поводу сожалений.

О чем эти двое говорили, пока их окружало цветение смерти? Что же, об этом мне господин Уормкейк ничего не рассказывал. Но разве это мешает мне строить догадки? Две родственные души соединились. Отличные от других, смело встречающие опасности лицом к лицу. Думаю, в друг друге они разглядели себя. В любом случае, когда их разговор подошел к концу, не было никаких сомнений в том, что произойдет дальше.

Девушка-Орхидея первой заметила процессию факелов, тянущуюся из Хобс Лэндинга.

– Мы можем укрыться в особняке, – сказала она. – Туда они не пойдут.

Ну а что из этого вышло, вы знаете, к тому же к сегодняшнему вечеру это не имеет отношения. Девушка-Орхидея оказалась права: жители Хобс-Лэндинга сторонились особняка и не рискнули туда сунуться. Так Уормкейк и его друзья обрели новый дом. Они нашли меня и остальных членов Замороженного Парламента в пыльном подвале; обнаружили гомункула в библиотеке. Вскоре они раскрыли все секреты старого алхимика, некогда жившего в этом доме, и разгадали тайну происхождения Девушки-Орхидеи. А главное – они превратились в настоящую семью. В скором времени даже заключили мир с городом и поладили с жителями.

То была последняя Ярмарка Холодной Воды в Хобс Лэндинге. Четырнадцать погибших детей и новая семья монстров в старом особняке отбили у людей охоту проводить ее снова. Следующее поколение не застало празднеств. Семейство Уормкейков и жители города относились друг к другу с взаимным подозрением, непониманием и страхом. Лед тронулся, но не растаял.

Лишь тридцать лет спустя, когда отношения между соседями наладились, мистер Уормкейк основал Ярмарку Черепушек. В память о той ночи, когда он впервые прибыл в Хобс Лэндинг, нашел любовь и связал свою жизнь с городом. Так он стал почетным жителем, которого вы сегодня все знаете.

Какая замечательная история, не правда ли, дети?

Теперь мы наконец подошли к тому, зачем Червь вас всех призвал сюда!

– Столько лжи.

Вот что говорит мне мистер Уормкейк, как только дядя Дигби уводит детей из гостиной. Солнце уже село, и пурпурное небо, казалось, светится изнутри.

– Понимаете, он ведь рассказывает историю детям и опускает некоторые детали. Взять, к примеру, ночь в палатке с уродцами. Толпа, собравшаяся у русалки, поражала свирепостью, в комнате царила дикая ярость. Тогда я еще не знал, что это такое, был ребенком. Но то была темная, похотливая энергия. Животное желание. Люди стучали по аквариуму. Кричали на русалку, проклинали ее. Она свернулась так, чтобы ее не смогли увидеть нагой, и людей это злило. Я боялся, что они попытаются разбить стекло, чтобы добраться до нее. Думаю, единственное, что их сдерживало, – то, что каннибал Бруно, находившийся в соседней комнате, тоже мог вырваться из своей клетки. Но кто знает?

А та часть, где я вдруг встречаю свою «судьбу»? Когда я встречаю Девушку-Орхидею… Гретхен. Полная чепуха. Какую любовь может испытывать ребенок в таком возрасте? Я был в ужасе. Мы все. Мы только что узнали, что девушка – не девушка, а цветок. Что прикажете об этом думать?

– Мне любопытно, почему вы позволили дяде Дигби звать ее Девушкой-Орхидеей? Вас ведь порядком раздражает это имя.

– Все просто: это ее имя для шоу уродцев. Вам, людям, они так нравятся. Для вас она была лишь Девушкой-Орхидеей, как и я для вас – лишь Живой Труп. А я вовсе не труп. Но когда мы наконец решили осесть, подумали, что будет легче принять имена. Детям они особенно по душе. Так и используем.

– Вам тяжело говорить о ней?

Я пытаюсь отыскать хоть каплю богохульства.

– Нет, – отвечает он, но отводит взгляд.

Свет лампы вырисовывает четкий профиль черепа. Затем он продолжает говорить о ней, а у меня появляется нехорошее предчувствие.

– После таких рассказов может показаться, что она была принцессой, ждущей спасения. Все это неплохо вписывается в историю, но все же неправда. Да, в ту ночь ее надо было спасать. Но спасать нужно было и Бруно, и русалку. Но разве они тоже стали моей «судьбой»?

Я не знаю, что ему ответить.

– Ложь, ложь, и ничего, кроме лжи. Мы хотели не укрыться в особняке, а вернуться домой. Но когда увидели, как наш дом, преображенный Обрядом Смерти, разливается по небу… нас объял ужас.

Я качаю головой.

– Вы были детьми. И не можете винить себя за то, что тогда чувствовали.

– Я боялся за родителей.

Я поднял руку, желая остановить его.

– Мистер Уормкейк. Пожалуйста. Я понимаю, что сегодняшняя ночь имеет для вас, гм, большое значение. Бывает, в такие минуты нас посещают нечистые чувства. Но не стоит потакать им, высказывая все вслух.

– Я хотел, чтобы мои родители остались живы. Отец…

– Мистер Уормкейк.

– Я оплакивал их. Прямо там, у всех на виду, я упал на колени и заплакал.

– Мистер Уормкейк, достаточно. Вы должны прекратить.

На этот раз он слушается, отворачивается и устремляет взгляд в окно. Где-то там, в темноте, прячется залив. Свет в гостиной превращает стекло в зеркало, и мы видим свои парящие отражения, похожие на благородных духов.

– Отведите меня в молельню, – тихо прошу я.

Он долго смотрит на меня, затем поднимается со стула.

– Хорошо, следуйте за мной.

Он толкает небольшую дверь за шахматным столиком, и мы входим в узкий, устланный ковром коридор. От ламп исходит бледный свет. На стенах висят картины, но освещение слишком тусклое, и мы движемся чересчур быстро, чтобы я мог разглядеть детали. Нарисованные лица выглядят высушенными. На одной из картин на диване сидит тело, покрытое паутиной. Другая представляет собой пастораль: курган, окруженный забором из человеческих костей.

В конце коридора ждет еще одна небольшая дверь, ведущая в частную молельню. На пороге меня обдает вонью тухлого мяса. Свечи у алтаря испускают дрожащий свет. На самом алтаре стоит серебряное блюдо, на котором кровоточит кусок плоти, не поддающейся опознанию. Десятки мух носятся туда-сюда, их жужжание давит на перепонки. В стене за алтарем два витражных окна примыкают к окну большего размера, прикрытому тяжелыми шторами. На витражах изображены летающие ангелы с крыльями мух: их рубиновые глаза-фасетки ярко сияют, а члененные лапы раскинуты, словно ангелы возносят благословение или готовятся сойти к мясницкому пиру.

На полу перед алтарем лежит подушка, на столе рядом с ней покоится кирка.

Каждый год Червь призывает на Ярмарку Черепушек четырнадцать детей. Ровно столько, сколько погибло в ночь Ярмарки Холодной Воды сто лет назад, когда Хобс Лэндинг навсегда изменился, сделав своими лидерами монстров и их нового бога. Незачем спрашивать, по какому принципу отбираются дети: по грехам или по добродетелям. Нельзя отвергнуть призыв. Лишь усвоить единственную заповедь, которую Червь дарует снова и снова: все живое есть масса извивающихся личинок, ожидающих перерождения в новую форму, в которой встретят тихую и долгую тьму.