- И что, все эти системы размещаются “на борту” вашего скафандра? – позволяю себе усомниться я. “Сомнение” – один из способов раззадорить собеседника на более подробный рассказ.
- Не на борту, а на спине, - поправляет Гай Ильич. – Космонавт “входит” в скафандр через дверцу - люк на спине. В этой “двери” размещается вся система жизнеобеспечения скафандра.
Мы беседуем еще почти целый час об устройстве бортовых систем “Кречета”, количество исписанных страничек в моем блокноте стремительно множится. Материала для статьи уже более чем достаточно, и я решаю закругляться:
- Гай Ильич, и последний вопрос. С технической точки зрения, ваш скафандр – само совершенство. А достаточно ли он удобен для передвижения человека по Луне?
Вопрос с подковыркой, но Северцев задумался лишь на секунду, формулируя ответ:
- Минувшей зимой был такой случай… Один из наших испытателей решил на спор пробежать в “Кречете” вокруг испытательного корпуса.
- И пробежал?!
- Пробежал! – Гай Ильич хохочет. – А случайным зрителем во время этих “испытаний” оказался генерал из Государственной комиссии, которая приехала принимать наш скафандр. Он, бедняга, долго не мог оправиться от шока. Представляете, вечер, тишина, снег падает… И вдруг из сумерек появляется бегущий человек в лунном скафандре!
- Занятная история! – я закрываю блокнот. – Постараюсь использовать ее в тексте статьи. Можно?
- Можно, можно, - машет рукой Северцев. – Этот случай – давно уже часть нашего производственного фольклора.
Мой взгляд скользит по кабинету и снова упирается в портрет Гагарова на стене.
“А вот интересно, - приходит в голову шальная мысль, - видит ли этот портрет сам хозяин кабинета? Если и я, и Инга видели этих “Гагариных”, а на фотографиях их не было, то есть вероятность, что и Северцев может не видеть портрет. Как, возможно, не видели “гагаринские” изображения Королевин, Глуховцев и все прочие… Вдруг этот бред преследует только меня и Ингу?”
Портрет висит невысоко, и я вполне могу коснуться его рукой. Нужно только сделать шаг к стене и поднять руку.
“Неужели и этот портрет мне только кажется? – я не в силах оторвать взгляд от изображения Гагарова. – А выглядит так реально… Красивая яркая фотография в аккуратной деревянной рамке. Вот только в правом углу рамки едва заметная трещинка – дерево рассохлось, наверное…”
Портрет совсем рядом. Улыбающийся Гагаров, кажется, смотрит прямо на меня. И я решаюсь.
- А портрет Гагарина у вас красивый, - говорю, пряча в сумку блокнот с ручкой, и киваю в сторону стены. - Очень похож на настоящего Гагарова. Как две капли воды.
- Портрет? – удивленно переспрашивает Северцев. – Ах, да… Портрет. Конечно, похож. А как же иначе?
- Если бы не подпись, ни за что бы не догадался, что это Гагарин, - гляжу в лицо конструктору.
- Ну, это само собой, - Гай Ильич слегка щурит глаза, рассматривая изображение Гагарова–Гагарина на стене – так, словно увидел его впервые. – Они же практически идентичны! Различие только в фамилии.
Делаю шаг к стене, поднимаю руку и касаюсь пальцами сначала деревянной рамки, а потом стекла, прикрывающего фотографию.
- Это подарок Юрия Алексеевича, - говорит за моей спиной Северцев.
Я совершенно явственно ощущаю подушечками пальцев небольшие шероховатости на деревянной рамке, чувствую легкий холод стекла.
- Гай Ильич, - указываю пальцем на размашистую подпись в углу портрета и поворачиваюсь лицом к профессору. – А кто такой Гагарин?
Северцев удивленно хлопает ресницами:
- Э… Как это кто? Первый космонавт!
- А Юрий Алексеевич Гагаров тогда кто? – намеренно произношу последний слог в фамилии Гагарова с ударением.
Главный конструктор Северцев явно пребывает в замешательстве. Удивленно моргает глазами, на щеках даже проявляется легкий румянец. Пауза длится несколько секунд.
Наконец, его губы растягиваются в доброй и немного лукавой улыбке:
- Гагаров, Гагарин, Гагаринцев или вообще Владимиров – разве это так важно, Мартын Андреевич? Важно, что человек полетел в космос первым. Первым поднялся с Земли к звездам. А портрет, подпись – это всего лишь символ, не более. Символ наших космических свершений. В том числе и будущих!
Ответ меня обескураживает. Я просто не знаю, что еще спросить. Поэтому наскоро прощаюсь с Гаем Ильичем и выхожу из кабинета.
Мои и Инги надежды не оправдались. Встреча с Северцевым не приблизила нас ни на шаг к разгадке “тайны Гагарина”. Остается лишь быть оптимистом, и считать, что надежды иногда разбиваются к счастью. Любая тайна раньше или позже раскроется. Нужно только найти к ней ключ.
Знать бы только, где искать этот ключ…
…В электричке по дороге в Москву – у нас в стране практически все крупные предприятия, работающие на пилотируемую космонавтику, находятся в Подмосковье, - начинаю потихоньку работать над статьей о Северцеве.
Но мысли текут в совершенно иное русло.
Время идет. В конце ноября я должен отдать Павлу Петровичу Синицкому “статью” об Инге…
Да что же ты сам себе врешь, Луганцев?! Ты не статью должен написать, а донос на любимого человека!
Трус, слюнтяй и ничтожество.
Моральный урод.
А если не писать? Отказаться?
Потеряю работу. Наверное, потеряю и прописку в Москве – как и обещал Синицкий.
Ну и пусть! Зато не стану подонком!
Но Инга… Павел Петрович сказал, что если не получит от меня материал, Инга тоже лишится и работы, и жилья.
У меня нет выбора: напишешь донос – плохо, жить с этим не смогу. Не написать – еще хуже, сделаю больно не только себе, но и Инге.
Что делать?
Хочется рвать на себе волосы… Должен же быть какой-то выход!
А если все-таки честно обо всем рассказать? Просто признаться Инге в своей подлости… И будь, что будет!
Алексей Леонтьев и все, все, все - 7
“ТОП, ТОП, ТОПАЕТ МАЛЫШ”
Я потянул крышку люка на себя и в образовавшийся большой просвет выглянул наружу.
Никакой делегации селенитов у посадочных опор лунного корабля не наблюдалось. Не звучали и духовые оркестры, играющие в мою честь торжественный марш “Мы рождены, чтоб сказку сделать былью”. Не было ни ковровых дорожек, ни лунных пионеров с охапками местных цветов.
“Тетушка Селена” скромно встретила меня антрацитового цвета небом, на котором ослепительно ярко сияло огненное яблочко Солнца. Прямо напротив выходного люка в кофейно-черной космической бездне плавал бело-голубой ломтик родной Земли. А еще имела место быть темновато-серая лунная поверхность, похожая на смешанный с пылью тонко размельченный гипс. Этот лунный “гипс” был там и сям усеян мелкими камешками, покрыт осьпинками микрократеров. Их большие братья угадывались дальше, ближе к горизонту. Там, у горизонта, лунная поверхность меняла окраску и становилась коричневатой и даже местами темно-зеленой. Может быть, на этих зеленых участках действительно росла какая-то лунная травка и пели хоровые песни местные кузнечики?
Единственным существом, – увы, не живым! - которое в два телеглаза пялилось на меня и мой корабль, оказался старый знакомый – “Луноход”. Перед его запуском на Луну мы всей нашей четверкой – я, Олег Макарин, Володька Шаталин и Вовик Бугрин, - ездили на фирму Георгия Николаевича Бабакова. Изучать материальную часть будущего лунного помощника.
Я распахнул люк лунного корабля полностью, высунулся наружу едва ли не по пояс, и почти минуту старательно махал рукой глядевшему на меня во все телеглаза “лунному трактору”. Ну, а заодно и остальным двум миллиардам людей, смотрящим сейчас репортаж о первой высадке на Луну.
