одна крыша, на которой виднелись каменные рога, которым здесь так страстно поклонялись. Он пробрался к ним и на мгновенье замер. Дотронулся до рогов и испуганно отдернул руку. Они зашевелились и стали горячими. Тогда воин вынул из волос цветок и положил его на рога. Они вновь были прохладны и неподвижны. Даже их священный бык любит цветы, или то почудилось, померещилось? Но глубина дальних комнат уже властно его манила. Ухватившись за рога рукой, он раскачался и прыгнул. И оказался на другой террасе. Сейчас он попадет в самое сокровенное место. И вправду терраса вела в маленькую комнату, а за ней была широкая лестница, откуда доносился странный горячий запах. Он побежал по ступеням. Внезапно лестница кончилась – перед ним был большой зал, в конце его еще несколько ступеней вниз и… Это было их тайное святилище. Такую же комнату он видел в тронном зале. Тогда он заметил, как человек спускался по лестнице вниз, но что там происходило, осталось ему неведомо. Иноземцы называли это – бассейн для очищений. Он увидел сосуд чудной красоты, в нем еще курились какие-то благовония, их загадочный запах он почувствовал еще на лестнице. На возвышении стоял лабрис. Ему захотелось дотронуться до этого священного топора, но, вспомнив рога, он удержался. Постоял, не зная, что делать и чего ждут от него боги, и, подумав, что сюда могут прийти жрецы, поднялся по ступеням, прошел по залу, потом снова по узкому коридору, по маленькой боковой лестнице и очутился в новом месте. Тут спал слуга и храпел безмятежно. Им совсем не приходило в голову, что кто-то может пробраться в этот дворец-лабиринт. А может быть, они были уверены – оказавшись здесь, чужестранец никогда не выберется обратно? («Из нашего лабиринта ты не найдешь выхода», – говорила Игрунья.) Однако что же этот спящий тут охраняет? Коридор был довольно длинным. И вдруг сверху просочился лунный свет. Сквозь дыру в потолке, словно из колодца, он увидел небо, не удивившись: они здесь много чего диковинного придумали, он вошел в маленькую комнату. «Так это же ванна». На полу еще было мокро и как-то ароматно пахло. В той вилле, где он остановился, тоже была подобная, правда, не столь красивая. Вообще-то как воин он не понимал таких изысков. Но сейчас, почувствовав, что уже взмок и ему жарко от круженья по запутанным переходам, он зачерпнул воду, еще остававшуюся на дне и обмыл лицо, пригладив руками волосы. Ах, надо сказать, чарующий аромат у их дев, на его родине такого не почувствуешь. Какие-то лепестки плавали в воде, он ощутил их запах на своей коже. Однако же не за тайной изысканных запахов он сюда пробрался. А вокруг стояли маленькие вазы, кувшины. В один он засунул палец, поднес к носу и будто целый луг цветов пахнул на него.

Он пошел дальше. Впереди увидел огонек… А вдруг это она разожгла? Лунный свет сверху иногда прорывался и здесь. Огонек светился впереди. Даже если и она зажгла, для него ли? Неужели она любит бога? Он остановился. То был светильник, освещавший фреску – эта грациозная богиня среди цветов и зверей чем-то неуловимо была похожа на нее… Может быть, странными чудными глазами. Или этим легким жестом. Девы в его стране не умеют так подать ожерелье… У них бы это получилось либо слишком величественно, либо неловко. Неужели Игрунья права, и ее в горах обнимал бог? И он еще юный воин, ощутил в груди огромную силу, он пылал возмущением, был готов пробить стены, чтобы овладеть той, что так беспечно уезжала в Египет! Жгучее раздражение против этой певучей красоты охватило его, когда он смотрел на богиню в цветах. Найти, схватить, подчинить эту неуловимую беспечность, этот смех… И он бросился бежать со всей своей, как говорила Игрунья, иноземной силой по темному коридору, с размаху ударился о каменный выступ, вновь побежал, петляя по переходам, в своем юном нетерпении натыкаясь на стены, какие-то кладовые, и ему все казалось, что он видит, как впереди что-то светится. Дворец таил неведомое. Вот лестница, она шла вниз, все вниз, а там… на возвышении стояли темные священные статуэтки. Жены или девы держали змей, те обвивали их руки. Эти маленькие богини показались зловещими, будто что-то пророчат, может быть, великое или страшное? Он не жрец, ему не понять, что они хотят сказать, и их черные тайны были не нужны ему сейчас. Жаркая кровь стучала в его юном сердце, он снова ощутил, как прижимал к себе ее грудь под тонкой мокрой рубашкой. Когда он ее целовал… что за трепет был в ее губах? Вот что он хотел узнать у темной богини, это было ему сейчас важнее тайны недр земных, что выпытывают здесь жрецы. Ему нужна она, лишь она, и он снова спешил по извилистому коридору. Комнаты, лестницы, переходы попадались ему по пути. Неужели она не чувствует его желания? Может, все же она разожгла огонь, что вновь так странно мерцает вдали. Дворец таил неведомое.

Он внезапно ощутил, что потерял путь, запутался. Будет позором, когда утром они его найдут, и так презрительно посмотрят на него, которому недавно рукоплескали после игр с быком, на него, который не захотел примириться с тем, что не подарили ему добровольно, а ночью пробрался как вор, чтобы добиться этого силой… И дворец не отдал ему своих тайн, заморочил. Он представил себе лица жрецов и ее недоуменный взгляд. Это было хуже казни, хуже, чем смотреть в глаза дикому быку, и все же он не чувствовал себя виноватым, ибо страсть, казалось, давала ему право добиться этой красоты так, как он хочет. Но утренний позор страшней быка-прародителя, который, говорят, бродит здесь по ночам. Лучше встретиться с ним, чем дать себя заморочить этому дворцу. Он отбросил уже не нужный меч, сел на холодный пол, обхватив голову руками, и почувствовал дрожь. Тогда вспомнил вдруг беспечную богиню на фреске и ее беспечно-щедрую, не ведающую терзаний улыбку. Взмолился: «Помоги мне ты, которой поют в цветах и травах у моря. Я могу сражаться с быком – голыми руками, с мечом – против воина, а какое против тебя есть оружие? Ты заколдовала этот дворец. Может, здесь нужны те топорики, которым поклоняются в лабиринтах? Чем мне сражаться?» И тут, желая поднять отброшенный меч, он нащупал что-то мягкое на скользком полу, а сквозь пробившийся сверху лунный свет увидел, что это лилия… чуть дальше впереди лежали другие лепестки. Схватив цветок, побежал по этому зыбкому следу. Он вспомнил, как часто гадали их девы, обрывая лепестки у цветов – вон еще один.

вспомнил, как часто гадали их девы, обрывая лепестки у цветов – вон еще один. При слабом свете разглядел развилку коридора, на миг засомневался, куда идти, но лепесток лежал по правую руку. И он поблагодарил эту беспечную богиню. Пройдя несколько шагов, вдруг снова увидел ее изображение, у которого уже был раньше, она, казалось, смеясь, шептала: «Вот оно, мое оружие. Держи его. Оно легче, чем твой меч, но, право, его запах лучше, а вид приятней». Он осмотрелся, все еще не веря, что избежит позора и найдет выход. И тут заметил Игрунью, она обрывала последние лепестки у цветов. Еще один букет лежал около богини.

– Что с тобой? Где ты нашел мою лилию? Ты очень рискуешь. В самом деле, если вдруг тебя обнаружат здесь… – Она подошла ближе и, посмотрев ему в лицо, расхохоталась. – Видел бы ты себя, великий воин: зубы скрежещут, глаза горят, а лицо красно.

Он отвернулся, а она вдруг с жалостью взяла его за руку.

– Ты так ничего не поймешь и не узнаешь счастья. Посмотри, что за ожерелье подарил мне друг. Он не бегал за мной в закоулках дворца. Я сама подала ему руку.

Ожерелье и вправду ярко блестело на ее шее. Но еще ярче казались ее веселые губы и счастливые глаза.

– Послушай, Игрунья, мне кажется, ты можешь быть добра и понять чужеземца. За что все это со мной происходит? За что мне такое униженье? Ее вправду любил бог?

– Пойдем, я выведу тебя отсюда, мы все добры… Ты когда-нибудь поймешь. Ты нашел путь к богине по случайным цветам. Эта ночь к тебе благосклонна. Ты скоро почувствуешь это. Что нас ждет, кто знает? Ты уедешь, она уедет в Египет. Но вокруг Кносса цветут цветы. И меня ждет мой друг. Пойдем поскорее, любитель лилий.