Пилот направлял машину на северо-восток, а пассажиры, погруженные каждый в свои мысли, молча взирали на красоту казахской степи, сменившей оставшиеся позади горы.
Этот край, издревле воспеваемый в народных эпосах, сказаниях и легендах, носил гордое имя Великая степь, и величие ее трудно было оспорить, как трудно спорить с бесконечностью неба или безбрежностью океана. Это был особый, неповторимый мир – мир беспредельных просторов и необозримых широт, мир необъятного, распахнутого всем ветрам пространства, над которым не властно время. Люди по-разному воспринимают степь: для кого-то она унылый пейзаж, для кого-то – синоним абсолютной свободы. Для тех же, в чьих жилах течет кровь канувших в небытие номадов, она была и будет священной территорией, которая навеки связывает их с далекими предками, тысячелетиями кочевавшими по этой земле.
Сабина любила ускользающие за горизонт степные дали, где слепит глаза палящее солнце и кружит голову глубина небесного свода, а в песне ветра слышатся звуки старого кобыза27. Степь напоминала ей о детстве – о скромном домике в ауле под Алма-Атой, где жила ее прабабушка и где она часто проводила лето. Аул, спрятанный за невысокими предгорьями, находился в долине, за которой начиналась настоящая казахская степь. До сих пор запах полыни и пряди взлохмаченного суховеем ковыля каждый раз возвращали Сабину туда, в счастливую пору простых радостей и невинных желаний.
Сейчас по-весеннему яркая, словно раскрашенная пестрыми мазками степная ширь расстилалась насколько хватало глаз, до самого горизонта. Сабина любовалась всполохами цветов, превращавших зеленый покров в восточный ковер, пышный и изысканный. Желтые и пламенеюще-алые пятна тюльпанов, карминово-красные брызги маков, сиреневые вкрапления ирисов, серебристые полосы ковыля – вся эта роскошь была недолговечной и оттого особенно ценной. Не пройдет и месяца, как солнце наберет полную силу, раскаляя воздух и иссушая землю, забирая у нее жизнь и краски, и все это великолепие исчезнет до следующей весны, а степь обретет неброский зеленовато-охристый оттенок, по-прежнему оставаясь прекрасной, хотя это будет уже другая, более аскетичная красота.
Арман, как и Сабина, восхищался тем, что видел за окном, ведь он был чистокровным казахом, а равнодушно взирать на степные просторы не может ни один казах. И все же во взгляде юноши было больше спокойствия и если не скуки, то чего-то похожего на пресыщенность. Для него, в противоположность Сабине, эти впечатления были не внове: охотой, рыбалкой и прочими подобными мероприятиями регулярно тешились люди из окружения его отца. С малых лет Арман объездил и облетал все окрестности Алма-Аты, и для него этот полет был одним из многих. Отличие состояло лишь в том, что сейчас вместе с ним была его девушка, его Сабина. Но ни присутствие рядом возлюбленной, ни живописность рельефа не могли заставить его забыть о чем-то, что не давало ему покоя весь день и стало причиной бурной работы воображения его подруги. Он как раз был поглощен своими, судя по всему немало тревожившими его, мыслями, когда из задумчивости его вывел изумленный возглас Сабины:
– Арман, смотри, что это?
– Это Поющий бархан, – ответил за Армана пилот вертолета.
В этот момент они пролетали над плоской, покрытой скудной растительностью равниной, со всех сторон стиснутой отрогами Джунгарского Алатау и хребтами Большого и Малого Калканов. На юге поблескивала в лучах вечернего солнца Или́, крупнейшая река Семиречья28, а в самом центре долины, на фоне обступавших ее мглистых гор, неуместно светлым пятном выделялась огромная золотистая возвышенность из песка, решительно не вписывавшаяся в этот пейзаж и казавшаяся здесь абсолютно чуждой. Однообразная серовато-бурая равнина, темно-фиолетовые горы на горизонте и светло-желтый силуэт бархана составляли настолько разительный контраст, что это сбивало с толку и ломало привычные представления о природных ландшафтах. Было очень сложно поверить, что бархан – естественное, хотя и весьма причудливое, создание природы, а не очередной воплощенный в реальность человеческий каприз, но насыпать такую массу песка в безлюдной местности, удаленной от Алма-Аты на сто восемьдесят с лишним километров, было бы, мягко говоря, нелогично, поэтому приходилось признать натуральное происхождение этого исполина.
Вертолет подлетал все ближе, и увеличивающаяся на глазах громада Поющего бархана царственно возвышалась над унылой серостью долины, врезаясь острыми как бритва хребтами в розовеющее предзакатное небо.
– Это потрясающе! Но как он здесь оказался? Здесь же не пустыня! – Сабина едва дождалась, пока вертолет совершит посадку, и через минуту уже стояла у подножия бархана, задрав голову и любуясь его мистической красотой.
– Если честно, понятия не имею, – Арман стоял рядом, так же запрокинув голову, будто оценивая размеры зыбкого гиганта. – Какая у него высота? Метров сто?
– Сто двадцать – сто пятьдесят, – ответил подошедший пилот, – а в длину – три-четыре километра. И никто точно не знает, откуда он здесь взялся и почему не двигается.
– Хм, а ведь мы проходили по географии, что они перемещаются под воздействием ветра, – Сабина удивленно оглядывала бархан. – А этот что же, сидит на одном месте?
– Да, уже несколько тысячелетий сидит, и никуда уходить не собирается.
– Надо же. Но как… Почему я всю жизнь здесь живу, а про него никогда не слышала? И кстати, – с трудом оторвавшись от созерцания величественного творения природы, она повернулась к Игорю, – вы сказали, что он называется Поющий бархан. Почему «поющий»?
– Потому что он поет.
– Поет?! Как поющие пески? Круто! Я и не знала, что у нас такое есть!
– Да, мы почему-то про заграницу больше знаем, чем про себя. Я вот тоже больше про них слышал: мол, в Америке есть, в Китае, в России, но наш, говорят, самый громкий. – В голосе Игоря звучала такая гордость за родной казахстанский бархан, словно он имел к этому чуду самое непосредственное отношение.
– А почему он сейчас молчит?
– Так он же не всегда поет, только когда захочет, – Арман улыбался, глядя на ее расстроенное лицо.
– Вот бы послушать. Может, нам повезет?
– Возможно, – Арман приобнял ее за плечи.
– И все-таки я не понимаю, как он здесь появился, – не унималась Сабина.
– Ну, ученые вроде считают, что это работа ветра – якобы он таскает песок с отмелей Или, а потом утыкается в горы и роняет его всегда в одном месте. Но старики о другом поговаривают, – последнюю фразу Игорь произнес полушепотом.
– О чем? – в глазах Сабины был неподдельный интерес.
– Говорят, там шайтан спит. Мол, наказал его Всевышний за все то зло, что он натворил, и тот уснул вечным сном, превратившись в бархан, и только стонет, когда его покой тревожат, да хвостом дергает – южный склон, кстати, и правда на хвост похож. И ни дождь, ни солнце, ни ветер не могут его разбудить.
– А мой отец другое рассказывал, – вмешался в разговор Арман. – Вроде как есть легенда, что это могила Чингисхана, которая до сих пор не найдена, и когда бархан поет – это душа Великого Монгола страдает, вспоминая былые подвиги. Но это все из области ужастиков, – Арман, лукаво прищурившись, смотрел на Сабину, которая поеживалась от леденящих душу историй, – есть и более романтичная версия.
– И какая?
– Давным-давно жили в здешних краях юноша и девушка, которые любили друг друга. Но увидел как-то девушку дух окрестных гор и влюбился в нее, а она его, разумеется, отвергла. И тогда мстительный дух превратил влюбленных в эти горы – в Большой и Малый Калканы. Но Всевышний, видя это безобразие, в память о любви молодых насыпал между ними этот бархан, и он поет…
– Для них?
– Этого я не понял, кажется, он поет их голосами.
– Да, красиво… Но почему он молчит?
Арман заглянул в глаза Сабины, в которых читалось плохо скрытое разочарование.
