— Не знаю, можно ли назвать это «плохо выглядит», но он на самом деле очень уродлив. Мне кажется, это что-то врождённое. Я помню как-то раз, когда я ещё была маленькой, я случайно подслушала разговор двух соседок. Мы тогда уже жили в Париже, и матушка скончалась к тому времени. За мной присматривала соседка, которую я называла тётушкой Мод. Как-то она вывела меня на прогулку. Она стояла возле дома, а я бегала неподалёку. Мимо нас прошла какая-то женщина. Она несла ребёнка, укутанного так плотно, что и кончика пальцев не было видно из тряпок. Мне стало любопытно и я подошла к тётушке поближе, чтобы расспросить об этой женщине, и услышала, как они с другой соседкой обсуждали прохожую. Та была очень бедно и неряшливо одета и соседки долго судачили об этом. Потом тётушка спросила соседку, знает ли она, что с ребёнком, которого женщина несла на руках, почему он так сильно укутан. Соседка хихикнула и, косо глянув в мою сторону, сказала, что это торговка с соседнего базара и в наказание за своё распутство она получила ребёнка-урода. Тётушка удивилась. Соседка пояснила, что во время беременности эта женщина заразилась дурной болезнью, поэтому и ребёнок такой. Я, конечно, навострила уши, такая уж я была любопытная, но они, заметив это, быстро перевели разговор на другое. Помнится, я долго пыталась разузнать, что это за болезнь такая — тётушка Мод переводила разговор на другое, а отец отвесил мне такую затрещину, что я больше никогда и ничего у него не спрашивала. Не знаю, что стало причиной уродства Эрика, но если это… мне кажется неправильно, когда ребёнок так наказан за грех своей матери… да и грех то был или нет, ведь никто не знает. Может быть, дело совсем в другом.
— Всё же, когда человек немного… некрасив это вызывает неприязнь, — осторожно заметила Мари. — Сразу возникают всякие мысли. И не каждому дано принять калеку или уродца. Одно дело, когда ты смотришь на такого человека в цирке — ты платишь деньги за представление и тем успокаиваешь свою совесть, стараясь не думать о том, каково ему, этому человеку, который развлекал тебя необычным видом. Ты надеешься, что в обычной жизни он такой же как все и его уродство лишь театральный костюм. Однако, всё иначе если он рядом с тобой всё время. — Гризетка старалась говорить мягче и душевнее, учитывая взвинченное состояние подруги.
— Мне жаль его, Мари. Ты бы видела его глаза, когда он ругался с мадам. — Амина словно не слышала слов. — Казалось, руками он готов был разнести всё вокруг, этот его волшебный голос грохотал, как гром — удивительно, как вся ярмарка не сбежалась к нам, чтобы поглазеть на бесплатное развлечение. Но потом хозяйка сказала что-то злое, я хорошенько даже и не помню что, и он как-то враз замолчал, не то, что перестал говорить, а… не знаю, как объяснить… как будто всё вдруг в нём остановилось, заледенело, даже сердце перестало биться. Мне даже показалось, что он сейчас упадёт. Я уверена, амджа* тоже что-то такое почувствовал, потому что как-то сдавленно охнул. Шарль заплакал у меня на руках. Тут Эрик глянул в нашу сторону и в глазах его мелькнуло такое странное выражение… Ты знаешь, Мари, его глаза под маской очень трудно разглядеть — они очень глубоко упрятаны, но я увидела, а, может быть, почувствовала, как они под влиянием жестоких слов наполняются болью, как две чаши наполняются водой, если их подставить под струю фонтана. Он очень одинок и очень несчастен. Я никогда не осмелилась бы расспрашивать о нём никого, но из обрывков и оговорок я узнала, что он недавно пережил какое-то несчастье.
— Может быть, тогда он и потерял своё лицо?
— Нет, это было что-то другое, какое-то разочарование или потеря кого-то очень близкого.
— Ты любишь его… — вздохнула гризетка.
— Да, Мари, — просто и буднично согласилась Амина, сказала так, словно говорила о стоимости картошки на базаре. — Это очень странно. Я понимаю, что должна бы бояться его лица, и, возможно, его самого, а ведь он бывает очень страшен. Не могу описать каким образом, но в тот момент он показался мне гневным могучим божеством, в которого верили древние греки. Да простит мне Господь эти слова! Казалось, он разнесёт всё вокруг, если просто пошевелится, но он оставался недвижим, и это ужасало ещё больше. И я боялась его, едва сдерживалась, чтобы не убежать. Не пойму, как у мадам хватило мужества вообще ему перечить. Я тряслась, но только до тех пор, пока не посмотрела ему в глаза. Тогда я забыла обо всём…
— Прямо колдовство какое-то!
— Наверное. Хотя в глазах нет ничего особенного. Они немного странные, но в общем вполне обычные светло-карие глаза.
— Почему странные?
— Иногда полыхают, как угли в камине. Мне кажется, что это происходит помимо его воли, когда он испытывает какие-то сильные чувства. А вот что действительно в нём волшебно — это голос. Слушала бы и слушала его бесконечно.
— Будь осторожна, Амина.
— Не волнуйся, Мари, ты ведь сама говорила, что мне нечего терять.
Гризетка цокнула языком:
— Ну, во-первых, я сказала, что тебе ещё нечего терять, а вовсе не уже нечего, а во-вторых, я имела ввиду нечто иное.
Она решительно встала, отыскала свечу и зажгла её. Но зажжённая свеча почему-то не прогнала сумрак, подступавший со всех сторон. Он как будто сгустился и стал плотнее или, может быть, твёрже. Так и хотелось отодвинуть его. Очажок света манил приблизиться и отогреться в его лучах, но он был слаб и места рядом с ним не хватало даже для того, чтобы согреть руки.
— Понимаю, дорогая, ты беспокоишься обо мне — спасибо тебе за это, ты очень добра, — на лице Амины сверкнула улыбка, осветившая сумрачную комнату, как последний лучик закатного солнца подсвечивает клубящуюся грозовую тучу. После того, как он гаснет, мрак кажется ещё более беспросветным, а надвигающаяся гроза неминуемой и бесконечной. — Не думай, что я не ценю твоих слов и предупреждений, но когда я смотрела на его лицо, я ужасалась, я и сейчас порой цепенею от страха, когда вспоминаю его в мельчайших деталях. Однако, стоило мне закрыть глаза, я начинала просто чувствовать его присутствие, и мне становилось так хорошо! Я не знаю, в чём тут дело. Закрыв глаза, я не забывала о том, что он уродлив, как помню и сейчас, но это становилось как будто не важно. В такие моменты мне хотелось, чтобы он меня обнял. Мне и сейчас хочется этого. Я думаю о том, какими будут его объятия, каково будет мне, если я дотронусь до него, и я боюсь этого, я боюсь его прикосновений, но не потому, что память моя рисует его лицо перед моим внутренним взором, а потому что … потому что в моей жизни был Марсель. — Руки её мелко задрожали, как бывало всегда, если воспоминания накатывали, и не было возможности скрыться, спрятаться от них. — Словом, я и сама не знаю, что со мной. Наверное, если бы можно было выбрать жизнь в слепую, но рядом с ним, я бы выбрала…
— Что ты говоришь, дурочка, — ахнула Мари, — как можно желать отказаться от дара зрения ради непонятного и, возможно, неосуществимого счастья? Ты ведь не знаешь этого человека. А вдруг мадам права? Она знает этого господина дольше, чем ты. Вы едва ли перекинулись парой слов. Неужели несколько бессонных ночей у его постели, когда он не мог даже посмотреть на тебя, обратится к тебе со словами благодарности или проклятия, хоть с чем-нибудь, из чего ты могла бы почерпнуть сведения о нём или его характере, привычках и устремлениях, привели тебя к таким мыслям?
— Наверное, ты права, как всегда. Но у меня такое чувство, как будто я знаю его очень давно и очень хорошо, словно мы прожили бок о бок много лет.
— Мой бедный мотылёк обожжёт свои крылья, если приблизится к такой яркой свечке, — опечалилась Мари.
— Возможно, это моя судьба.
— Лучше бы ты меньше верила в судьбу и больше в себя…
— Да, наверное, — повторила Амина, — только что-то внутри меня уверено, что мой путь избран за меня ещё до моего рождения. Я не знаю, что кроется за спиной у Эрика, но за моей спиной клубится такой мрак, что впереди меня уже ничего не страшит.