"Какое счастье, что она оказалась смазлива и ветрена!"

Вера была в полном восторге от выбора брата.

"Ты не представляешь, как он тебя любит! Ты счастливая, Наташка!" – сообщила она ей при прощании, блестя глазами и, видимо, мечтая про себя о такой же любви.

Следующий год ничем не отличался от предыдущего, если не считать крепнущего ощущения невозможного счастья. Их любовь, и без того превосходившая все границы разумного, росла вместе с их домом, превращавшегося в монументальное, неприступное и вместе с тем изящное, живописное гнездо, тепло и уют которого должны будут согреть не только их самих, но и их детей, внуков, правнуков и далее в геометрической прогрессии. Он по-прежнему мотался между Подпорожьем и Питером, иногда не появляясь по две недели, и его возвращения выливались в бурный карнавал души и тела. На ее уговоры кого-то нанять, чтобы не мотаться самому, он отвечал, что люди наняты и работают, но есть такие привередливые нюансы, которые он должен проверять сам.

"Вот подожди, лапушка, через годик покончим с экспортом и займемся переработкой!"

Они успели побывать в Первоуральске у ее родителей, на двух испанских курортах, в консерваториях, операх и театрах. Не успели только налюбиться и намиловаться: в середине августа две тысячи второго его нашли на лесной дороге возле вездехода. Выстрелом картечи ему снесло полголовы. Он месяц не дожил до назначенной на сентябрь свадьбы. Ей на работу позвонила его сестра и прорыдала, что Володи больше нет. Она помнит лишь звон в ушах и свой крик, который звериным воплем раздирал на лоскуты перепуганный слух присутствующих, пока она сползала в кресле…

После того, как ее привели в чувство, она затаилась и окаменела. Молчала и отказывалась верить в его смерть, и даже вид убитых горем родственников не заставил ее в это поверить. Она подошла к закрытому гробу и встала, немая, рядом – вдовий наряд и черные, пустые глаза. Кажется, его хоронил весь город. Десять дней вокруг нее, окаменевшей, хлопотала Мария, не оставляя ни на минуту. Вместе с ней была на похоронах и после девятидневных поминок привезла обратно. Сменившие ее после возвращения подруги устроили круглосуточное дежурство. На пятнадцатый день вечером Светка, принеся ей в комнату чай, зацепилась ногой за ковер, неловко взмахнула рукой, чашка и блюдце отлетели, грохнулись об стену, и острые осколки располосовали тишину. Сидевшая на кровати уставясь в одну точку Наташа вздрогнула, посмотрела на осколки, затем на Светку и вдруг, повалившись, зарыдала в голос, приговаривая: "Володенька мой, Володенька!.." Через пять минут она уснула, проспала беспробудно десять часов, а проснувшись, начала разговаривать.

Убийцу нашли. Им оказался спившийся мутант из соседней деревни. Всю жизнь он, променяв любовь на водку, незаметно мутировал, пока не обратился в зверя. Он и сам не мог объяснить, почему он это сделал. Защитник настаивал на его праве на самооборону (у этих ублюдков, оказывается, есть права). По его словам потерпевший сжимал правой рукой карабин, а значит, имел намерение его применить. Несмотря на вздорность этого утверждения, убийце дали всего девять лет, вместо того, чтобы растерзать на части тут же в зале суда.

Осенью Наташа продала почти готовый дом, в котором все равно не смогла бы жить. Позвонив Вере, она велела открыть счет в банке, намереваясь перевести туда деньги. "Нет! – твердо ответила та. – Это ваш с Володей дом. Он любил тебя и считал своей женой. Нет, не возьму!" Невзирая на уговоры, она стояла на своем. Тогда через его друга, который подхватил здесь дела, Наташа передала ей половину суммы, предупредив по телефону, что если деньги вернутся к ней обратно, она выбросит их в Неву. Кроме того, велела приезжать к ней, когда угодно, как к родной сестре.

Она продолжала тянуть на себе "Юстиниану", являясь тем гвоздем, без которого развалилась бы вся конструкция и, сторонясь шумных, бессмысленных компаний, полюбив одиночество и печаль, тихо прожила следующие два года, оплакивая порушенное счастье.

Через пару месяцев после его смерти она, перебирая и целуя Володины фотографии, наткнулась на уже известный снимок, где сидит в ресторане за сервированным в ожидании веселого путешествия столом, а над головой ее – улыбающаяся маска шута. Улыбка его в этот раз была безжизненно печальна и, казалось, ничто уже не заставит его улыбаться. И то сказать – все было слишком хорошо, чтобы хорошо кончиться. Об одном она бесконечно жалела – зачем она его послушалась и не родила!

21

Заснул он счастливый, проснулся торжественный и ликующий: ему назначено, он не отвергнут! Боже мой, какая женщина, какая чудная женщина! Нет, в самом деле, надо быть рефлектирующим педофилом Набокова, чтобы видеть в красивой женщине нечто "плачевное и скучное". Подумать только: Гейзихе, матери Лолиты, выписанной автором с такой унизительно-изящной брезгливостью, было тридцать пять – всего-то на пять лет больше, чем ЕЙ! Что ж, значит, он несовременен даже для Набокова! Ну и плевать! Слышите вы, любители клубнички: ему плевать на вас и на вашу скотскую породу!

Водрузив ее облик на постамент души, он благоговейно закружил вокруг, и со всех сторон выходило, что лучше ее на свете никого нет и не бывало. Как в ней все слажено и уместно! Вдобавок к физическому совершенству у нее, безусловно, образованная, тонкая и чуткая к жизненным выбоинам душа. Желая распустить тугой узел чувств, он призвал на помощь Эррола Гарнера и заставил его исполнять "Не забуду апрель". Облагораживая свое зудящее предвкушение одной из самых роскошных и совершенных записей черного гения, он пустился по комнате, подпевая и подплясывая, чем на несколько минут сократил путь до назначенной встречи, который на тот момент равнялся целым трем часам нетерпения. Дождавшись, когда кода обдаст его весенней свежей радостью, он поспешил на кухню, откуда тянуло плотной смесью табака и кофе. Его мать, Вера Васильевна, впервые обнаружившаяся, но не последняя фигура в нашем повествовании, сидела за столом, рассеянно роняя пепел в пустую пепельницу. После того как ее любимый муж, а его отец, крепкий на вид шестидесятивосьмилетний мужчина, умер два года назад во сне от остановки сердца, в ней поселились испуг и растерянность. Всю жизнь находясь под защитой его жаркого темперамента, она к моменту описываемых событий едва вставала с колен, поверженная туда его уходом по-английски.

Сын стремительно вошел в кухню, и она подняла на него глаза.

– Мать, сказано же тебе – курить воспрещается! – на ходу извлек он сигарету из ее задумчивых пальцев и, не скрывая приятного возбуждения, добавил: – С добрым утром!

– Ты чего такой радостный? – подозрительно поинтересовалась мать, смирившись с сыновним произволом в пользу любопытства.

– Эх, мамуля! Тут такое дело! – мечтательно начал сын. – Совсем как в той песне поется: "Послушай мать, задумал я жениться…"

– Да! ты! что! – выпустив финальное «о», как колечко дыма и забыв закрыть после этого рот, откинулась на стуле Вера Васильевна. – Это я что же, выходит, могу дожить до внуков?

– Ну, знаешь, пока все очень зыбко, нервно и волнительно, но если звезды не подведут…

– Ну, расскажи, расскажи, кто она, что она, как вы встретились, и на какой стадии ваш проект! – потребовала мать, спеша освободить тайну сына от застежек и помолодев от волнения на несколько лет. И он, неразумно опережая события, поведал ей о встрече с роковой шатенкой. Матери, которая со всеми без исключения его подружками была мила и дружелюбна, заочная невестка сразу же понравилась.

– Как жалко, что твой отец не дожил до этого дня! – увлажнились ее глаза.

Выпив кофе и докурив сигарету, он пошел приводить себя в порядок. Все время, пока он оставался дома, мать попадалась на его пути, трогательно и несовременно наставляла и задавала вопросы, как например: "А где вы будете жить?" Не в силах справиться с нетерпением, он отправился в парк на сорок минут раньше. На прощанье мать поцеловала его и перекрестила.