– И как же нам быть?

Женщина теперь всегда говорила «нам», и у Жоры что-то екало внутри. У него когда-то была такая же хорошая, добрая и любящая женщина. Она не смогла с ним жить. Почему-то не смогла. Он многое вспомнил, но не помнил ее лица. Стучал себя ребром ладони по лбу, выколачивал мусор, под которым лежали нужные мысли. Получалось плохо. Никак не получалось, если уж откровенно. Та женщина, которая была с ним сейчас, пугалась и пыталась остановить Жору. Он прекращал, улыбался и обнимал ее. Ему нравилось ее обнимать. Нравилось целовать и все, что следовало за поцелуями, – очень нравилось. Он был сильным, она – слабой. На ее слабости он и играл. Не Жора, а тот, другой.

– Забери его домой. Здесь ему будет лучше. Я смогу приносить лекарства, у меня есть необходимые доступы. Наркотики не достану, да они ему без надобности. Он ведь не буйный и что-то сильнодействующее ему не нужно.

– Ты прав, Жора, – она гладила его по короткому ежику волос, смотрела прямо в глаза и не боялась, как остальные. – Знаешь, я иногда думаю, что мы с тобой уже были знакомы раньше. Когда-то, очень давно, уже встречались. Только я забыла, когда и при каких обстоятельствах.

– Вряд ли, Лен. Я бы тебя запомнил. – Жора искренне верил в то, что говорил за него другой, хотя даже у него иногда появлялись сомнения.

– Ты мой медвежонок. – Ладонь с чуть шершавой кожей касалась его небритой щеки и ему просто было хорошо. – Жаль, что не получилось познакомить вас с дочкой, она опять пропадает на своей работе. Сказала, что на днях уедет на целую неделю. Но как только вернется, я вас сразу познакомлю. Теперь мы все будем жить вместе. Сегодня же поеду за Мишкой. Ты ведь поможешь мне подойти к нужным людям, чтобы не было лишней бюрократической волокиты?

Никакой волокиты не возникло. Врач встретил просьбу едва ли не с облегчением, хотя и провел нудную лекцию об особенностях содержания больных в условиях домашнего стационара. Пациента не выписали, а перевели на новую форму лечения. На деле же избавились от лишнего балласта.

Жора даже расстроился. После стольких лет ожиданий, томлений, мечтаний добраться до сладкой добычи, и когда его лишили такой возможности, едва не взвыл. Тот, другой, внутри него все больше забирал контроль и ему приходилось подчиняться. Вот бы можно было его уничтожить и всецело распоряжаться собой как захочется.

Может, Жоре еще и удастся? Он знал мысли того, другого, и даже мог запоминать необходимую информацию.

То место, куда они втроем отправятся, – не простое. Жора отдаст свою добычу, но взамен потребует больше. Гораздо больше. У того, другого, тоже есть желание, но оно настолько глупое, что даже Жора понимает – не сбудется. Можно изменить многое, даже повернуть время вспять, но мертвое не восстанет из могилы. Умерев однажды, умираешь навсегда.

Женщина даже ничего не поняла, когда он укладывал ее в постель, даря последнюю ласку. Она будет жить, просто заснет, а проснувшись, ничего о нем не вспомнит. Так ему сказал ворон. Или тот, другой? Не важно. Лекарство уже отравило ее кровь, и обратного пути нет. Остается надеяться на правильно подобранную дозу.

Возможно, он даже будет по ней скучать. Она называла его медвежонком. И Жоре нравилось быть им. Другой внутри него сопротивлялся, говорил что-то о несправедливости и жестокости. Чтоб он понимал? Трус и предатель.

Забрать с собой парня оказалось совсем не сложно. Он знал Жору и шел за ним, как осел за морковкой. Иногда улыбался, потом вдруг начинал хмуриться и будто бы сердиться. Но шел. Наверное, он знал, куда его ведут, и даже догадывался, что с ним там произойдет. Усталость в глазах, больших, зеленых, словно болота, засасывала и самого Жору. Он умел сопротивляться, и потому просто усмехался, когда мальчишка на него смотрел.

За тринадцать лет он вымахал на целую голову, похудел, даже осунулся. Но в нем все еще жил тот неуверенный в себе толстяк, тянущийся к людям, точно глупый щенок. Даже к Жоре он зачем-то тянулся. Может, пытался вызвать в нем эмоции или даже сочувствие. Не дождется. Он теперь разменная монета. Жаль, одна на двоих с тем, другим, что все чаще прорывается наружу.

Осталось немного. Ему никто не преградил путь, не задал никаких вопросов. Водитель подъехал к самому руслу и даже не поинтересовался, для чего двое мужчин решили уединиться там. Ему было плевать, как и всем плевать на чужие проблемы. Или он понимал, что лучше уехать с щедрой оплатой и целой, не пробитой головой.

Деньги Жора украл. Украл у той, что звала его медвежонком. Она заметит пропажу и не сможет понять, кто именно оказался вором. Ему стало ее жалко. Чувство вспыхнуло и потухло, как свет фонаря при слабых батарейках. Это было полностью его личное чувство, не того, другого. Другому не было жаль женщину, он жалел себя и еще кого-то, кого хотел вернуть. Наивный. Только Жора знал, что смерть не возвращает никого. Ее нельзя подкупить, запугать или уговорить. Поэтому тот, другой, и должен уйти. Им двоим не ужиться вместе.

Подготовленную постель пришлось оставить. Шумные люди с камерами могли найти его раньше времени и все испортить. Двое из них приходили, шарили по комнатам, топали и громко разговаривали. Жора не любил шума. Он хотел покоя. В сарае было темно, и голоса пришедших людей до него почти не долетали. К тому же здесь обнаружился погреб, куда Жора до поры мог прятать своего пленника. Или как говорил тот, другой, – заложника. Дурацкое словечко не нравилось Жоре. Заложник не пошел бы по своей воле, заложника нужно сломать, в бараний рог согнуть. Этого не пришлось даже пальцем трогать. Правда, когда подходили к руслу, вдруг затрясся, замычал что-то на своем языке психов, да и то быстро успокоился.

Ворон ждал их на противоположной стороне. Сидел на ветке и зыркал на прибывших гостей.

Ворон одобрял.

Жора шел, чувствуя, как пружинит под его шагом земля, слышал ее стон, рвущийся наружу плач, и далекий, пока почти неразличимый гул.

Вода близко. Скоро ее будет много и тогда все закончится.

Для всех, но не для него.

Жора приготовился ждать, и все равно его постоянно тянуло выйти из своего укрытия. Скорее всего, им двигали чужие инстинкты. Показываться людям он не собирался, а вот наблюдать за ними хотел. К тому же среди пришедших оказалась дочь той женщины, которую ему пришлось оставить. Он едва не выдал себя, когда решил проводить ее взглядом и заодно поискать кота, прикормленного еще в больнице. Кот взял и увязался за ним, когда он приходил сюда еще в самый первый раз. С тех пор так и шастал.

Мать и дочь были удивительно похожи друг на друга, но только внешне. Внутренний мир разнился диаметрально. Жора понял, что сожалеет о многом. В том числе и об этом. Они ведь так и не познакомились, хотя он видел ее лежащей в постели с высокой температурой. Интересно, за ним бы так ухаживала женщина, как ухаживала за ней? Ему было бы приятно. Он даже подумывал специально заразиться и пролежать три дня, неделю, дабы почувствовать ее заботу.

Повернуть вспять уже нельзя. Жора жаждал свободы.

А может… Кто знает, вдруг он еще вернется к своей женщине и даже останется с ней навсегда. Она обязательно вспомнит его снова и назовет своим медвежонком.

Это не его мысли. Чужие!

Жора сжал виски до боли и не ослабил хватку, пока не услышал хруст кости.

Уже пару дней он мучился от безделья. На месте никак не сиделось, решил выйти на разведку. Заодно прислушаться к своим ощущениям. Ему нужно быть ближе к тому месту, где все произойдет. Если прозевает, придется ждать еще тринадцать лет, и кто знает, сможет ли он сдерживать того, другого, так долго.

В здании никого не было, это Жоре прекрасно известно, и все же он не решался вернуться в облюбованную комнату, куда его тянуло словно магнитом. Он чувствовал в ней нечто близкое, родное, теплое. Там он буквально кожей ощущал легкие прикосновения к щеке, волосам, и иногда слышал тихий шепот, называющий его «мой медвежонок». Жора резко оборачивался, делал вид, что спит, и резко открывал глаза, но так и не смог увидеть ту, что наводит на него морок.