– Одно только я тебе скажу, моя душенька, – заметила Фанни, когда ласки и уговоры сестры возымели свое действие. – Так дальше продолжаться не может, должен быть какой-то конец, в ту или иную сторону.

Ввиду того, что это заявление, хотя и весьма категорическое, страдало некоторой расплывчатостью, Крошка Доррит предложила:

– Давай поговорим об этом.

– Охотно, милочка, – согласилась Фанни, вытирая слезы. – Поговорим. Я уже вполне успокоилась и готова выслушать твой совет. Ведь ты не откажешь мне в совете, моя милая сестренка?

Даже Эми не удержалась от улыбки, услыхав такие слова, но, однако, поспешила ответить:

– Разумеется, Фанни, не знаю только, смогу ли я.

– Благодарю, душенька, – сказала Фанни, обнимая ее. – Ты мой якорь спасения.

Горячо поцеловав упомянутый якорь, Фанни взяла со столика флакон с туалетной водой и приказала горничной подать батистовый платочек. После этого она отпустила горничную спать и приготовилась внимать советам, время от времени освежая лоб и веки туалетной водой.

– Сокровище мое, – начала Фанни, – мы с тобой настолько различны по характеру и по взглядам (поцелуй меня еще разочек, душенька!), что я не удивлюсь, если тебе покажется странным то, что я хочу сказать. А хочу я сказать вот что: несмотря на все наше богатство, милая Эми, нам приходится, в смысле светской жизни, плыть против течения. Ты меня не совсем понимаешь, дружок?

– Я уверена, что пойму, когда послушаю еще немножко, – кротко отвечала Эми.

– Я говорю о том, милочка, что мы все-таки пришлецы в высшем обществе.

– Глядя на тебя, Фанни, – возразила Крошка Доррит, исполненная неподдельного восхищения, – никто этого не подумает.

– Ну, может быть, ты и права, душенька, – сказала Фанни, – во всяком случае, с твоей стороны очень мило и великодушно так говорить, мой ангел. – Она смочила сестре лоб туалетной водой, а затем слегка подула на него. – Впрочем, всем известно, что другого такого золотого сердечка не найти на свете. Но вернемся к делу, милочка. У нашего папы и манеры и воспитание настоящего джентльмена, однако чем-то он чуть-чуть отличается от других джентльменов такого же положения. Отчасти тут сказываются все несчастья, перенесенные бедняжкой, а отчасти, пожалуй, и то, что, с кем бы он ни говорил, ему все кажется, будто собеседник знает его прошлое и думает об этом. Что же касается дяди, так он вовсе не презентабелен. Я нежно люблю этого доброго старичка, но в обществе ему решительно нельзя появляться. Эдвард – ужасный мот и кутила. Не хочу сказать, что такой образ жизни недостоин джентльмена – напротив! – но он это делает без настоящего уменья, и приобретенная им репутация шалопая не стоит, если можно так выразиться, тех денег, которые ради нее тратятся.

– Бедный Эдвард! – вздохнула Крошка Доррит, вложив в этот вздох всю историю семьи.

– И бедная Эми, и бедная Фанни тоже! – с запальчивостью подхватила старшая сестра. – Еще бы! Если к тому же вспомнить, что у нас нет матери, но зато имеется миссис Дженерал! А она из тех кошек, которым, вопреки пословице, перчатки ее мешают ловить мышей. Даю голову на отсечение, что эта женщина будет нашей мачехой.

– Мне, право, не верится, Фанни…

Но Фанни не дала ей договорить.

– Пожалуйста, не спорь со мной, – сказала она. – Я лучше знаю. – И чтобы загладить резкость своего тона, Фанни снова принялась смачивать сестре лоб и дуть на него. – Но мы опять уклонились, милочка. Вопрос, стало быть, вот в чем: не следует ли мне (ты знаешь, что я горда и своенравна, Эми; пожалуй, даже слишком) – не следует ли мне взять на себя обязанность упрочить положение семьи?

– Каким образом? – с тревогой спросила Крошка Доррит.

– Я не потерплю, – продолжала Фанни, оставив ее вопрос без ответа, – чтобы миссис Дженерал разыгрывала со мною маменьку; я также ни при каких условиях не потерплю, чтобы миссис Мердл оказывала мне покровительство или помыкала мной.

Младшая сестра, тревога которой все росла, взяла старшую за руку, державшую флакон с туалетной водой. Фанни, с ожесточением тыча себя в лоб платком, взволнованно продолжала:

– Никто не может отрицать, что тем или иным путем (совершенно неважно, каким) он теперь достиг отличного положения. Никто не может отрицать, что он принадлежит к самым высоким кругам общества. А что касается ума, так, право, я не уверена, что мне нужен умный муж. Я не умею подчиняться. Я никогда не могла бы признать чье-то превосходство над собой.

– Фанни, милая Фанни! – воскликнула Крошка Доррит, с ужасом начиная понимать, к чему клонит сестра. – Если бы ты кого-нибудь любила, у тебя не было бы таких мыслей. Если бы ты кого-нибудь любила, ты бы забывала о себе, ты бы только о нем и думала, только им и жила. Если бы ты любила, Фанни…

Фанни отняла платок от лба и внимательно посмотрела на сестру.

– Вот как! – воскликнула она. – Скажите пожалуйста! И откуда это некоторые особы так хорошо разбираются в некоторых вещах? Говорят, у каждого есть свой конек, уж не напала ли я случайно на твоего? Ну, ну, я пошутила, котеночек. – Она потянулась с платком ко лбу сестры. – А ты не будь глупенькой, моя малышка, и не говори красивых и возвышенных слов о том, чего не может быть. Ладно! Вернемся к нашему разговору.

– Дорогая Фанни, прежде позволь мне сказать, что для меня было бы легче снова терпеть нужду и трудиться ради куска хлеба, чем знать, что ты живешь в богатстве замужем за мистером Спарклером.

– Позволить тебе сказать, душенька? – возразила Фанни. – Конечно же, ты можешь говорить все, что угодно. Надеюсь, тебе не кажется, что тебя принуждают к чему-то. Мы ведь решили все обсудить и обо всем потолковать. Что же до мистера Спарклера, милочка, то я ведь сегодня еще не выхожу за него и завтра тоже нет.

– Но когда-нибудь выйдешь?

– Пока не собираюсь, – равнодушно отвечала Фанни. И тут же ее равнодушие сменилось почти лихорадочным беспокойством, и она добавила: – Вот ты все говоришь об умных людях, малышка. На словах это очень хорошо получается, да где они, твои умные люди? Я что-то их не вижу около себя.

– Милая Фанни, за такой короткий срок…

– Короткий или долгий, не все ли равно, – перебила Фанни. – Мне надоело находиться в каком-то двусмысленном положении. Меня это положение злит, и я уже почти решила изменить его. Других девушек, которые иначе росли и воспитывались, мои слова и поступки, пожалуй, удивили бы. Что ж, пусть удивляются. У них свой путь, сообразный с их характером и привычками; у меня свой.

– Фанни, милая Фанни, ты знаешь сама, что достойна не такого мужа, как мистер Спарклер.

– Эми, милая Эми, – передразнила старшая сестра, – я прежде всего знаю, что мне требуется более твердое и определенное положение, чтобы я могла сбить спесь с этой наглой женщины.

– Так неужели – прости меня за такой вопрос, Фанни, неужели ради этого ты решишься выйти замуж за ее сына?

– Может быть, – с торжествующей улыбкой сказала Фанни. – Приходится и на большее решаться, когда хочешь достигнуть цели, душа моя. Чего доброго, эта нахалка воображает, что женит на мне своего сынка и потом начнет командовать мною. Ей, видно, и в голову не приходит, что ее ждет, если я стану ее невесткой. Уж тут я ей спуску не дам. Буду во всем поступать ей наперекор, не отстану от нее ни на шаг. Весь смысл моей жизни будет в этом.

Фанни встала, водворила на место флакон и принялась расхаживать по комнате, но то и дело останавливалась, чтобы продолжить свою речь.

– Начать с того, дитя мое, что я могу сделать ее старше. И сделаю.

Она снова прошлась из угла в угол.

– Я буду говорить о ней, как о старухе. Выспрошу у Эдмунда, сколько ей лет, а нет, так просто сделаю вид, что мне это известно. И самым нежным и почтительным тоном – самым нежным и почтительным, Эми, – буду восхищаться, как она хорошо сохранилась для своего возраста. Да она от одной моей молодости сразу покажется старше. Может быть, я не такая красавица, как она; не мне судить об этом; но я достаточно хороша, чтобы отравить ей существование. И отравлю.