– Мамочка! – возопил мистер Миглз. – Ты слышала? Артур! Вы слышали?

– Поскольку эта комната не чересчур велика, – сказала миссис Гоуэн, оглядываясь по сторонам и обмахиваясь веером, – и во всех отношениях удобна для беседы, я думаю, что меня было слышно достаточно хорошо.

Несколько минут длилось молчание, прежде чем мистер Миглз уверился в том, что усидит в своем кресле и не сорвется с него при первом же слове. Наконец он сказал:

– Сударыня, мне это не доставляет удовольствия, но я считаю необходимым напомнить вам о том, как я все время относился к этому злосчастному вопросу.

– Ах, дорогой сэр! – отозвалась миссис Гоуэн, улыбаясь и покачивая головой с обличающей многозначительностью, – поверьте, мне ваше отношение достаточно хорошо известно.

– До той поры, сударыня, – сказал мистер Миглз, – я никогда не знал горя, никогда не знал настоящей тревоги. Это обрушилось на меня таким тяжелым испытанием, что… – Что мистер Миглз, короче говоря, не смог говорить об этом и, достав платок, спрятал в него лицо.

– Я все прекрасно понимаю, – ответила миссис Гоуэн, безмятежно поглядывая поверх своего зеленого веера. – Вы обращались к свидетельству мистера Кленнэма, я могу сделать то же. Мистер Кленнэм знает, понимала я или нет.

– Мне очень неприятно участвовать в этом споре, – сказал Кленнэм, чувствуя, что все взоры обращены на него, – тем более что я желал бы сохранить самые лучшие отношения с мистером Генри Гоуэном. У меня к тому есть весьма основательные причины. Еще до свадьбы миссис Гоуэн высказывалась мне в том смысле, что, по ее мнению, мистер Миглз стремится содействовать этому браку – и я ее тогда же пытался разуверить. Я говорил, что, насколько мне известно (а я это твердо знал и знаю), мистер Миглз всегда был его решительным противником, и на словах и на деле.

– Вот видите! – сказала миссис Гоуэн, выставив вперед обе руки ладонями кверху, как если бы она была самим Правосудием, вещающим, что запирательства бесполезны. – Вот видите! Чего же больше! А теперь, папаша и мамаша Миглз, – она встала, – позвольте мне положить конец этим неуместным пререканиям. Я ничего больше не добавлю по существу. Скажу только, что это лишнее подтверждение истины, которая всем известна по опыту: из этого никогда ничего не получается. Попытка с негодными средствами, как сказал бы мой бедный мальчик. Одним словом – так не бывает.

Мистер Миглз спросил, о чем она говорит.

– Напрасно думать, – сказала миссис Гоуэн, – что люди, которые совершенно различны по рождению и воспитанию, которых столкнули вместе лишь, так сказать, случайные матримониальные обстоятельства и которые даже сами эти обстоятельства воспринимают по-разному, – напрасно думать, что такие люди могут сойтись и достигнуть взаимного понимания. Так не бывает.

Мистер Миглз начал было:

– Позвольте вам заметить, сударыня…

– Нет, нет, – прервала его миссис Гоуэн. – Зачем лишние слова? Это факт, и факт неопровержимый. Так не бывает. А потому с вашего позволения я пойду своей дорогой, а вы уж идите своей. Я всегда буду с удовольствием принимать у себя хорошенькую женушку моего бедного мальчика и позабочусь о том, чтобы мы с нею жили душа в душу. Но тянуть эти странные, нелепые отношения – ни то ни се, ни родня ни чужие – право же, нет смысла. И наивно надеяться, что это может привести к чему-нибудь путному. Уверяю вас, так не бывает.

Вдова с улыбкой сделала изящнейший реверанс, адресованный скорее к комнате, чем к находящимся в ней лицам, и навсегда распростилась с папашей и мамашей Миглз. Кленнэм проводил ее до Пилюльной Коробочки, поочередно служившей упаковкой всем хэмптон-кортским пилюлям; она со светской непринужденностью уселась на подушки и отбыла.

После этого случая вдова часто развлекала своих добрых приятелей остроумным рассказом о том, каких тяжких мук стоили ей попытки водить знакомство с родней жены Генри – этими интриганами, которые завлекли ее бедного мальчика в свои сети! – и как в конце концов она убедилась, что это невозможно. Смекнула ли она наперед, что разрыв с Миглзами придаст большую достоверность ее любимой легенде, избавит ее от кой-каких мелких неудобств и не несет с собой никакого риска (хорошенькая куколка прочно замужем, и отец любит ее по-прежнему), – знает только она сама. Впрочем, и у автора настоящей истории имеется свое мнение на этот счет, и он склонен ответить утвердительно.

– Артур, голубчик, – сказал мистер Миглз в воскресенье вечером. – Мы тут с мамочкой потолковали и сошлись на том, что дело оборачивается не очень хорошо. Наша драгоценная родственница – я имею в виду светскую даму, посетившую нас вчера…

– Понимаю, – сказал Артур.

– Этот образец любезности, это украшение общества, – продолжал мистер Миглз, – может все изобразить не так, как оно есть, вот чего мы опасаемся. Мы со многим готовы были мириться из уважения к ней, но тут уж пусть не взыщет, а пожалуй, нам мириться не следует.

– Так, – сказал Артур. – Что же дальше?

– Судите сами, – продолжал мистер Миглз. – Ведь мы чего доброго выйдем виноваты перед зятем, даже перед дочерью, и это может повести к большим семейным неурядицам. Согласны вы со мной?

– Бесспорно, – сказал Артур, – в ваших словах много справедливого. – Он успел глянуть на миссис Миглз, которая всегда стояла за доброе и разумное; и на ее открытом, приветливом лице прочитал просьбу поддержать мистера Миглза в его решении.

– Вот мы с мамочкой и подумываем, – продолжал мистер Миглз, – а не уложить ли нам чемоданы и не пуститься ли снова аллон-маршон? Проще говоря, не махнуть ли нам прямым путем через Францию в Италию к нашей милой Бэби?

– Что ж, отличная мысль, – сказал Артур, тронутый материнской радостью, озарившей ясное лицо миссис Миглз (она, должно быть, в молодости была очень похожа на дочь). – И если вы спросите моего совета, так я вам скажу: поезжайте завтра же.

– Нет, в самом деле? – воскликнул мистер Миглз. – Ну, мамочка, это ли не доказательство, что мы правы!

Мамочка, с сияющей улыбкой, явившейся лучшей наградой для Кленнэма, подтвердила, что доказательство убедительное.

– К тому же, сказать вам правду, Артур, – добавил мистер Миглз, и знакомое облако набежало на его лицо, – зять мой успел наделать новых долгов, и без моей помощи дело, видно, не обойдется. Так что и по этой причине неплохо будет мне повидать его и поговорить с ним по-дружески. Да и с мамочкой сладу нет: все тревожится о здоровье Бэби (впрочем, оно и немудрено) и твердит, что нельзя заставлять ее тосковать в такое время. Что верно, то верно, Артур; очень уж далеко наша бедная девочка, и в ее положении ей в самом деле должно быть тоскливо на чужбине. Пусть даже о ней там заботятся, как о самой знатной даме, а все-таки очень уж она далеко. Как ни хорош Рим, а все не родной дом, – заключил мистер Миглз, обогащая родную речь новой поговоркой.

– Все ваши соображения верны, – отвечал Артур, – и все говорит за то, чтобы вам ехать.

– Очень рад, что вы так думаете; это облегчает мне решение. Мамочка, можешь начинать сборы, душа моя. Теперь уж с нами не будет нашей милой переводчицы (она ведь превосходно говорила на трех языках, Артур; да вы сами не раз слышали); придется тебе, мамочка, меня выручать, как сумеешь. Мне в чужих краях всегда требуется поводырь, Артур, – заметил мистер Миглз, качая головой, – без поводыря я шагу ступить не могу. Еще имена существительные одолею с грехом пополам, но дальше – никуда; а бывает, что и на существительных спотыкаюсь.

– Знаете что, – сказал Кленнэм. – Я сейчас подумал о Кавалетто. Он может поехать с вами, если желаете. Я бы не хотел потерять его, но ведь вы мне его вернете целым и невредимым.

– Очень вам благодарен, голубчик, – отвечал мистер Миглз как бы в раздумье, – но, пожалуй, не стоит. Нет, уж как-нибудь меня мамочка выручит. Вам нужен ваш Каваллюро (видите, я даже имени его не выговорю толком, выходит что-то на манер припева куплетов), и я не хочу его у вас отнимать. Тем более что неизвестно, когда мы вернемся; нельзя же увозить человека на неопределенный срок. Домик наш теперь не тот, что прежде. Всего двух юных обитательниц недостает в нем – Бэби и бедной Тэттикорэм, ее служанки, но весь он словно опустел. Если мы уедем, бог весть когда нам захочется вернуться назад. Нет, Артур, пусть уж меня мамочка выручает.