Ванька Медведев был невесёлым, несколько хмурым, хотя и вовсе не злобным мужиком лет сорока. Он работал электриком в местном ЖЭКе, и единственный во всём Серпентарии имел хоть отдалённое представление об особенностях здешней чрезвычайно запутанной электропроводки. Медведев любил рыбалку, и вот уже более двадцати лет нёс нелёгкое бремя ежедневного общения с собственной супругой Галюней.
Галюня Медведева, в дни буйной юности получившая нежное прозвище Галлюцинация, к сорока годам обзавелась сыном Антоном, тридцатью лишними килограммами, хронической мигренью и чрезвычайно непростым нравом. Галлюцинация работала парикмахершей и носила пугающе огромную причёску из окрашенных то в один, то в другой самый причудливый цвет волос. Ванька подозревал, что постоянное использование химических средств по уходу за волосами, и ежедневное сооружение на голове то ли мини версии Пизанской башни, то ли макета дирижабля, слишком негативно влияли на его супружницу. «Галька!» – говорил он, – «ты тыкву-то побереги, это ж слабое звено в твоём случае. Сейчас опять пестицидами обольёшься и чупакабру на башке изобразишь, а потом жбан болит, и злющая ходишь, как скипидару напилась». В ответ Галюня только скверно и грязно бранилась.
Пару лет назад, на двадцатилетие свадьбы, Галя всеми правдами и неправдами убедила мужа отметить знаменательную дату совместно в Египте, а вовсе не так как хотел Ванька – порознь – он на рыбалке, она у своей мамы. В «тёщехранилище» – как говаривал Иван. Стараясь, не «ударить в грязь лицом» и «не позориться перед басурманами», Галина сотворила на собственной главе незаурядный шедевр парикмахерского искусства. Да, жутковатый, да непропорционально огромный и даже чуть зловещий, но шедевр. Шевелюра её была с помощью всевозможной химии (а, Ванька подозревал, что и не без участия чёрной магии) уложена в нечто напоминающее гигантский кокон или плетённую из прутьев клетку. Порою казалось, что внутри этого таится что-то недоброе, готовое в любой момент вырваться наружу.
Перед посадкой на самолёт, на таможенном контроле, служебная собака, натасканная на поиск чего-то запрещенного (чего именно, Медведевы так и не узнали) обратила на Галлюцинацию особенно пристальное внимание. Животное сперва долго разглядывало это нечто, в тайне надеясь, что внутри «этой фиговины на голове у тётеньки» спрятано что-то вкусненькое. Затем пёс начал осторожно принюхиваться к Галюне. Но могучая причёска Медведевой, кажется, наполовину состояла из химических компонентов, чего чуткий собачий нос совершенно не выдержал. Псина дважды звонко чихнула, и, скорчив брезгливую физиономию, залилась пронзительным истеричным лаем. "Медведева Галина Даниловна?"– осведомился встрепенувшийся крепкий человек в форме с хмурым прыщавым лицом, – "пройдёмте на личный досмотр".
Как рассказывала потом плачущая Галя: «Сначала полчаса ждали какого-то мужика, сапёра, что ли. Он мне по причёске чем-то поводил, спицами волосы потыкал, и свалил. Потом эти сволочи искали там» – она указала толстым пальчиком на остатки былой роскоши на своей голове, – «оружи-и-е», – тут она вновь забилась в рыданиях, – «а когда не нашли, начали срезать кусками в поисках наркоти-и-иков!» В итоге, после пары часов досмотра, Галю отпустили с извинениями. Почти лысой. Горемычную Галлюцинацию (а она и вправду в этот момент напоминала плод наркотического бреда) встретил уже совершенно пьяный Ваня.
Несчастная чета Медведевых таки села на следующий самолёт и всё же добралась до родины фараонов. Но настроение было испорчено бесповоротно. Галька целыми днями валялась на песке, скрывая клочки обезображенных волос под пышным париком, а грустные карие глаза – за тёмными очками. Она боролась с мигренью и депрессией с помощью шведского стола, бренди и кальяна. Вид пирамид напомнил несчастной Галюне о её былой расчудесной шевелюре. Казалось, даже сфинкс злорадно усмехался, глядя на неё. Ваня тоже был не в восторге от времяпрепровождения в отпуске. В номере он старался бывать пореже, чтобы не выслушивать не слишком трезвые стенания Гали по поводу её потерянных волос. Иван проводил почти всё время на пляже. Пару раз, записавшись на дайвинг, и будучи поражён пестротой, яркостью и разнообразием подводной живности Красного моря, Ваня весь остаток отпуска сокрушался «Эх, сюда бы мой спиннинг!». Одним словом, отдых в Египте для Медведевых был запоминающимся.
По возвращении, Галлюцинация (а, увидев её без парика, соседи по «коме», снова вспомнили это давнишнее прозвище), начала усиленно отращивать волосы (не без применения нелюбимой Ваней и таможенной собакой химии), дабы поскорее соорудить новую версию чудесной, хотя, и несколько чудовищной причёски.
Одним вечером жаркого летнего дня, Иван возвращался с работы не в настроении. Какие-то злодеи стибрили больше полусотни метров кабеля, и Ваньке с напарником пришлось весь день трудиться в зловещем Агеевом переулке. Переулок этот был совсем небольшим и тупиковым. Узкий проезд меж высоких домов, выходящий на улицу имени Серпа и Молота, он носил бесчестное имя Анастаса Агеева, местного поэта-частушечника, выдающегося собирателя матерного фольклора и стеклотары. Человек это был действительно незаурядный. Когда уже в глубокой старости, в конце восьмидесятых, заслуги Анастаса Всесрамовича были наконец-то оценены по достоинству, интервью у фольклориста взять так и не удалось. Поговаривали, что диктофоны выходили из строя от речей Агеева моментально, а на киноплёнке (как, впрочем, и в зеркале) Всесрамыча было почти не видно.
После того, как Безымянный тупик был переименован в переулок Агеева, на стенах домов загадочным образом стали появляться бранные надписи, зарифмованные в до безобразия скабрезные частушки. Но это было относительно безобидной аномалией бывшего Кривого тупика. Ходили упорные слухи, что в шестидесятые в Кривом располагалась некая секретная лаборатория. Так это или нет, едва ли кто достоверно знал, но, тем не менее, со временем в будущем Агеевом переулке стали замечать «странных собачек». «Собачки» эти отчего-то появлялись только по ночам, передвигались на задних лапках, и пронзительно-заунывно выли на луну. К концу девяностых «собачки» изрядно обнаглели, и в беззвёздные ночи появлялись даже на Серпентарии, и, периодически, покусывали запоздалых одиноких прохожих. Одним из первых покусанных был стилист Самуил Раков.
Однако, нравы в стае оборотней (да-да, это были именно оборотни) с годами менялись. Вой их был теперь не таким леденящим душу, а даже немного гламурным. Они начали следить за собой, извели блох, подкрасили коготки. Впрочем, после произошедших метаморфоз, местные жители стали бояться оборотней пуще прежнего. А в Агеевом переулке на стене дома таинственно появилась новая надпись. Выглядела она приблизительно так: «В переулке у Агея, Даже оборотни – геи, И, похоже, дед Агей Тут единственный не гей». Приблизительно.
Не удивительно, что после целого дня работы в столь малоприятном месте, которую едва успели закончить к закату, Иван Медведев был угрюм, раздосадован и подавлен. Он уныло брёл домой по нескончаемым лабиринтам «комы», предвкушая узреть супругу в скверном настроении, и в облаке токсичных веществ. К просторной комнате Медведевых, разделённой шкафами на две половинки с границей ровно по центру единственного окна, можно было пройти двумя путями. По крайней мере, Ванька знал только два. По правому Ёшкиному проходу, и по левому Ёшкиному проходу.
Оба этих мрачноватых коридора получили своё неофициальное название по имени легендарной самогонщицы Ефросиньи Вакханалиевны Заворотнюк-Недоливаевой, в определённых кругах известной, как бабка Ёшка. Ёшка варганила белесую мутноватую спиртосодержащую жижу с загадочной рецептурой и неповторимо зловонным душком, а так же приторговывала ею, кажется, около полувека. И, невзирая на более, чем почтенный возраст, оставлять своего асоциального занятия не планировала. Жила бабка Ёшка в большой тёмной комнате, в которой было лишь одно окно, да и то выходило в сумрачный коридор. Через это оконце, жрица самогоноварения продавала страждущим (а таких было немало) своё колдовское зелье в не слишком чистых стеклянных, либо мятых пластиковых ёмкостях. Жилище Заворотнюк-Недоливаевой располагалось тактически чрезвычайно выгодно: одна его дверь выходила в левый Ёшкин проход, а вторая – в правый. Имея столь ощутимое преимущество и возможность свободного манёвра, Ефросинья Вакханалиевна без труда скрывалась от правоохранителей или народных дружинников в те далёкие годы, когда бабку Ёшку ещё пытались кое-как притеснять.