Литмир - Электронная Библиотека

– Вот родили бы мне братика или сестричку, и целовались бы тогда сколько угодно. А чего впустую друг на друга пялиться? – плевалась иногда первоклассница Мила словами, когда родители уж слишком увлекались друг другом и напрочь забывали о ее существовании. Мать с отцом после этого вели себя как нашкодившие малыши, старались услужить Миле, дарили подарки, от чего она только еще больше злилась и унижала предков.

Родить ей брата или сестру у них не получалось, хотя надо отдать им должное, старались Николай с Людмилой на совесть. Скрип их кровати и страстные стоны частенько будили дочь среди ночи, рождали эротические сны, вызывали сильное желание мужской близости. И Мила на утро чувствовала себя еще более одинокой, становилась еще более жесткой.

После смерти отца, а было Миле тогда уже 17 лет, вся любовь матери устремилась на нее, на Милу. Но поздно. Характер девочки был безнадежно испорчен, змеиная сущность полностью овладела ею, и спасти Милу не смог ни брак, ни рождение ребенка. После смерти отца Мила стала смотреть на мать под другим углом зрения. Но не было под тем углом ни сочувствия, ни – главное – любви. Какая-то жалость, как к беспомощному слепому котенку.

И лишь в последнее время, когда Мила сама начала чувствовать свой возраст, она стала воспринимать мать как человека, у которого уже всё в прошлом. А значит, нет в этой жизни ничего, что могло бы причинить боль. Есть лишь опыт. Это единственное, перед чем Мила благоговела и склоняла голову. Только человек, на собственной шкуре испытавший все «прелести» жизни – семейной, деловой, общественной, политической – был интересен Миле. Именно собственным опытом делания себя своими руками, опытом выживания в первоначально диком российском рынке, опытом обогащения она гордилась более всего, собираясь пополнить этот багаж опытом одномоментного омоложения, опытом создания новой семьи с человеком на 30 лет моложе себя, и опытом завоевания недоступного пока высшего круга. И пусть этот опыт дается ценой потерь, она готова заплатить за счастье подняться еще на одну ступень вверх по социальной лестнице. Мысль оступиться, остановиться казалась чудовищной, страшной, убийственной. Нет! Только вперед! Вверх!

ХХХ

Мила сползла с пуфика в прихожей и переселилась в огромное кресло в гостиной. Легкий мысленный экскурс в прошлое чуть притупил боль от сообщения гинеколога Игоря Петровича о миоме. И Валерка с его подлым молчанием под хохот коллег над ее лицом ушли в тень, уступив место желанию пообщаться с матерью.

Людмила Николаевна-старшая имела одно любопытное свойство. Собственно, проявилось оно после смерти мужа как реакция на стресс – мать Милы обрела некие мистические способности. Ну, например, стала видеть вещие сны, слышать мысли Милы и внука Мирона. Однако категорическая материалистка Мила и абсолютный анархист-пофигист Мирон воспринимали предостережения Людмилы Николаевны как кликушество или вмешательство в их личную жизнь. И мать Милы только в экстренных случаях решалась озвучить свои соображения, но все равно напарывалась на гневные отповеди дочери и внука.

Когда прошлой весной над Мироном нависла угроза вылететь из университета, Людмила Николаевна знала об этом уже в канун Нового года. Тогда во сне она увидела Мирона лежащим на асфальте, свернувшись в клубок без обуви на ногах. А быть босиком во сне, значит потерять возможность двигаться. Лежать на дороге – значит, перекрыть себе ход. Лежать клубочком – значит, заболеть. Чем мог заболеть здоровяк Мирон? Ну, разве что от пьянок своих бесконечных, из-за которых часто и густо пропускал занятия.

Мать всячески пыталась донести эту мысль хотя бы до Милы. Бесполезно. Когда же Мирона отчислили-таки и вот-вот за ним должны были явиться представители военкомата, Мила и внук вытолкали бабушку за дверь: «Это ты наколдовала!»

О том, что дочь несчастна с Юрием, мать знала. Все видела своими глазами. И периодически не выдерживала:

– Как ты могла вообще за ТАКОГО замуж выйти? Ну, да, подобное притягивает подобное!

– Ты хочешь сказать, что и я такое же дерьмо, как мой муженек? – возмущалась Мила.

– Так я не считаю. Но по большому счету, вы – два сапога пара. И пока ты будешь оставаться такой, вы будете вынуждены тащиться по жизни вместе. И другой мужчина на тебя и не взглянет. Потому что ты вибрируешь по-другому. Так, как твой Юрий. Когда ты поймешь это, изменишься сама, тогда и мир изменится, и жизнь личная может иначе сложиться.

Мила нервничала:

– Заколебала ты меня своей мистикой! Чем это я таким непотребным вибрирую? И чем это мы с мужем так похожи?

Мать в ответ горестно вздыхала, говорила, что Мила передала свои дурные качества Мирону, для которого вообще авторитетов не существует, и он растет черным человеком.

Но в те дни, когда мать не касалась мистических тем, общаться с ней было одно удовольствие. Она все понимала с полуслова и искренне жалела свою дочь.

– Разведись, – не раз говорила ей мать. – Сын давно уж вырос, ты стоишь на ногах, окрепла финансово. Отпусти ты его, наконец! Ведь ты вынуждаешь его жить и мучиться! Отдай ему его долю за этот дом и живи спокойно!».

«Жить и мучиться» – это Миле очень понравилось. Настолько, что эта фразочка стала ключевой в построении ею отношений не только в семье, но и в коллективе. Мила испытывала удовлетворение от того, что находящимся рядом с ней людям приходилось подстраиваться под нее, удовлетворять ее прихоти и капризы, зажимая в кулак собственную гордость. Именно в такие моменты она и ощущала с особой силой свою власть над людьми. А отпустить Юрца на вольные хлеба – это было слишком банально. Но вот создать жизнь такую, какую она, Мила, считала нужным уготовить каждому, в этом и заключалась ее фишка.

Юрец однажды сам понес было заявление о разводе в суд. Судья тогда пристыдил его. Мол, что же это вы, гражданин хороший, заявление принесли на жену свою? Какие-такие у вас причины для развода? Жена ваша что, алкоголик? Иль может наркоман? А то может она плохая мать? Нет же? Нет. Так не иначе это вы честь коммунистическую порочить удумали, на стороне роман завели? А не хотите ли, чтобы вас партком завода на своем заседании рассмотрел через микроскоп? Не хотите? Так идите и живите. И не отвлекайте суд от проблем более серьезных.

Юрцу всыпали по первое число и в партийной организации, где он исправно платил взносы и изредка бывал на собраниях. А в качестве исправительной меры взяли и… повысили в должности. Важным стал Юрец, черную «волгу» ему выделили, зарплату подняли. Мол, одумается мужик, да и жена, глядишь, по-новому на него посмотрит. Так и сохранит партия семью – ячейку общества, выполнит важную государственную задачу.

Юрец даже примирился со своей жизнью. А что? Очень непыльно. Стоптанные тапочки, любимый диван, плоский телевизор и потрескивание камина холодной ночью в двухэтажном доме – это ли для мужчины не эталон счастья? Ну, разве чтобы жена попозже возвращалась с работы. Или самому периодически выезжать из дома, мир посмотреть, себя показать… «Я внакладе не останусь!» – справедливо рассуждал Юрец и жил двойной жизнью: покорной дворняги и разудалого кобеля.

Мила поймала себя на том, что сидит в кресле, не раздеваясь, и тупо смотрит в окно. Там качаются лысые деревья, сыплет с неба то ли дождь, то ли снег, а рука ее сжимает телефонную трубку, которая жалобно скулит, пытаясь привлечь к себе внимание хозяйки.

– Что-то я сдаю…, – выдавила из себя Мила и поднесла к уху телефон. На проводе была мать.

– Ну, мать ты моя путеводная, угадай, чем твоя дочь озадачена? – тускло произнесла Мила.

– Чем может быть озадачен человек, у которого нет друзей, кругом одни враги, а в семье – полный караул?! Одна работа и остается. Но и та не для радости душевной, а как будто всем назло. Думаешь, я не знаю, что ты деньгами хочешь выстроить забор, чтобы от реального мира закрыться, да и выстроила уже, потому и людей не видишь… А от жизни такой что бывает?

– Что бывает?

11
{"b":"676387","o":1}