Мегакло выгородила для нас – Боевого Совета и самых знатных гостей – места на помосте для судилища. Но очень скоро там остались только Шадрапа со служками и Мормо. Им это буйство и обжорство было уже не по летам, да и Мормо могла там снять, маску, не опасаясь, что на нее станут глазеть. Пробравшись за общий стол в мелькании факелов среди множества незнакомых лиц я различила Менота. Он сидел, обнявшись с каким-то чужаком в серьгах из синего стекла, наверное, со своим соплеменником, потому что оба громко пели на фригийском. Увидела вождя Шалмуну, впившегося в кабанью ляжку, Ихи… Он был без золоченых своих доспехов, к его плечам приникли сразу две темнокожих девицы, но от одной он отмахивался – вряд ли потому, что ее объятия были ему неприятны, просто она норовила щекотать его; и добро бы чем, а то обглоданным рыбьим скелетом. Разглядела Кирену с надкушенной лепешкой в руке – она прислушивалась к музыкантам, в лад пристукивая по столу, Шиллуки, набивавшего рот сладкой кашей, Никту, сосредоточенно, словно лекарка, пластавшую круг сыра.
Я тоже не стала пренебрегать кушаньями: поела жареной баранины с оливками и сыра, и выпила воды. До пива с того места, куда я втиснулась, было не дотянуться, а глотать эту сладкую бурду из фиников не хотелось. Кроме еды, вряд ли меня могло здесь что-нибудь развлечь.
А развлечения на площади нашлись. Сюда притащились все, кто умел – или верил, что умел – играть на каком-либо музыкальном инструменте, и, кто дружно, а кто вразнобой, терзали свои арфы, цитры, флейты и лютни. А уж о барабанах и трещотках и речи нет.
Мне приходилось упоминать, что для меня любая музыка – бессмысленный шум, но подозреваю, в ту ночь, чтобы расслышать какую-то мелодию, надо было обладать тончайшим слухом Кирены. Для прочих шум таким и оставался.
Объявились здесь и жонглеры. И в воздухе мелькали факелы, дубинки и позолоченные шары (я еще подумала – надо прислать кого-нибудь из них в крепость, пусть мои люди поучатся кое-каким приемам при метании ножей). Явились и плясуны. Вообще-то, водить хороводы начали еще засветло, вокруг кострищ у храма, а сейчас отплясывали кто во что горазд, не соблюдая ни фигур, ни такта.
И я как-то пропустила мгновение, когда визг и громыхания стали сходить на нет, задыхаться и, наконец, замерли. Молчание продолжалось недолго, словно промежуток между двумя ударами сердца. И в этот промежуток на главный стол, протянутый посреди площади, мягко и ловко вспрыгнули младшие горгоны.
Теперь, когда владычествовала Луна, а не Солнце, они освободились и от масок и от радужных перистых плащей. Но сказать, что они полностью обнажились, я не могла – на них остались уже знакомые мне пояса и ожерелья из костей. Такие же мелкие косточки были вплетены в их волосы и прищелкивали при каждом движении или дуновении ветра. Бледные тела горгон обливал серебристый лунный свет, и бежавшие по ним тени факелов представали причудливым одеянием.
Покрасовавшись мгновение неподвижно, горгоны медленно начали танец. Поблизости засвистела флейта, потом в отдалении вступила другая и еще одна. Танец был не тот, что они исполняли на вырубке, но суть его оставалась неизменна – доведенный до совершенства призыв плоти, погружающий зрителя в оцепенение, ввергающий его сознание в полный паралич.
Искусство к которому равнодушна – все равно искусство, и я могла его оценить. Большинство же пирующих взирало на пляску, разинув рты, особенно атланты, которым храмовые танцы в диковинку. Ихи, например, совсем забыл о своих смуглянках и взирал на горгон в совершенно детском изумлении. Но и прочие – торговцы, ремесленники, пастухи – таращились, как зачарованные.
Горгоны двигались на столе с изумительной точностью, приобретаемой годами ученичества, умудряясь не споткнуться на объедках или в лужах вина, не опрокинуть блюда или кувшины. Замедленные в начале, их движения становились все быстрее и быстрее, сопровождаемые сухими потрескиваниями костяшек в волосах, ожерельях и поясах. Когда, казалось, перебирать ногами быстрее стало уже невозможно, они завертелись волчком и спрыгнули на землю, рассыпавшись (словно порвались костяшки ожерелья) в танце по площади.
Люди, до того тупо таращившиеся на них, как-то вдруг повскакали с мест и также пустились в пляс – цепочками, хороводами, попарно, в одиночку. Не все, конечно. Для некоторых вино все же оставалось привлекательнее танцев, другие же были слишком пьяны, или просто осовели и отяжелели от жары и сытости. Но большая часть собравшихся на площади бесновалась в танце.
Ясно было, что это продлится недолго. Скоро факелы погаснут, масло в плошках почти выгорело, и останется только Луна. В ее присутствии никто не будет стыдиться того, что произойдет – здесь, на площади или на темных тесных улицах. Это входит в служение Богине – для горгон и для других почитающих Ее. Танец – тоже часть ритуала, как и то, что должно за ним последовать.
Как раз эти обряды чаще всего и проклинают служители мужских богов, и много лгут о них. А правда в их речах такова – запреты, обязательные для иных дней, и ночей, отменяются ночами, когда Богиню чествуют как Мать, а порой и как Темную. Но, что бы ни болтали, ударяя себя кулаками в грудь, либо грозя этими кулаками в пространство, ревнител и мужских богов, к этим обрядам никогда никого не принуждают насильно. И мы, почитающие Деву, относимся к ним с уважением. Поскольку Дева – воинственное воплощение женского божества и хранит чистоту, но прочие богини битвы – Иштар и Анат, Энио, Танит, Хепату и многие другие, воплощают и войну, и любовь.
Я могла смотреть на то, что происходит, не боясь осквернить зрение, могла и принять участие, зная, что назавтра обо всем забуду. Однако мне не хотелось ни того, ни другого. Права ли Мормо, утверждая, что в моих венах течет рыбья кровь? Или это снова было знамение, подобное другому, в другую лунную ночь, позвавшее меня за собой? Наверное, так. Не здесь мое место нынешней ночью. Не здесь.
Прежде, чем радение превратилось в оргию, я поднялась из-за стола, и, расталкивая людей, а порой и переступая через них, покинула площадь. Никто не обращал на меня внимания.
От бегущих теней и пляшущих огней ступить в пустоту и тьму улиц – как прыгнуть в воду, а это вовсе не страшно, напротив… Там, где недавно было столь людно, я не встретила ни единой живой души. Казалось, я никак не могу удалиться от площади, какое бы расстояние ни прошла. Шум оставался таким же полнозвучным, его усиливала безлюдность улиц. Даже у храма гул отдавался эхом.
Костры давно угасли, угли остыли. Широкая серо-черная полоса опоясывала святилище, и вокруг валялись увядшие цветы и сломанные ветви, с которыми утром встречала нас толпа. Над храмом висела огромная Луна, и я вспомнила ночь после высадки с кораблей. Может, я еще и вернусь в Темискиру, я даже обязательно вернусь туда, может, уплыву к столпам Богини, или, чем Богиня не шутит – к Оловянным островам, но такую Луну, как над Землей Жары, вряд ли где увижу.
Проваливаясь по щиколотки в холодный пепел, я пересекла пространство, где утром пылал огонь, и оказалась у ступеней храма. Наверху лестницы стояла Хтония. За ее спиной, сквозь колоннаду, был виден отсвет жертвенного пламени.
– Ты услышала? – спросила я.
Она сделала отрицательный жест:
– Я знала, что ты придешь.
Спрашивать, откуда – не имело смысла.
Мы ничего больше не сказали друг другу. И так было ясно, что я сменю ее в храме.
Мы с Хтонией разминулись, колонны остались позади, и в обвеваемом ветрами полумраке вдоль стен прошагала вереница светловолосых женщин с мечом у пояса и топором за спиной. Я знала, что это – мои отражения, но все равно у меня похолодели руки, словно у какой-нибудь паломницы из глухой деревушки, впервые попавшей в городское святилище и уверенной, что лицезреет великие чудеса.
Может быть, это Богиня наслала на меня ледяную дрожь, чтобы вселить почтение к себе. Слишком я была расчетлива, с таинства ми обращалась как с боевыми приемами, и помышляла больше о пользе, нежели о вере.
