Литмир - Электронная Библиотека

Таких историй слишком много, и самое ужасное, что я не припоминаю ничего из вышесказанного. Все так перемешалось, что я даже не в состоянии понять, помню ли я хоть что-нибудь или в моей голове лишь ярко вспыхивают кадры придуманной для меня жизни. Рассказанной мне жизни. Я даже не уверена, что мне девятнадцать лет, не уверена, праздновали ли мы мой день рождения неделю назад. Я действительно родилась в ноябре? Я сомневаюсь, что мое настоящее имя Адель, и все, что происходит не является кошмаром.

Я натягиваю на себя майку, делая это крайне аккуратно, стараясь не наклоняться и не напрягать живот. Две недели назад в приступе безысходности или скорее умопомрачения я порезала себя. Мое тело казалось мне не родным. Я так отчаянно хотела добраться до сути! Мне казалось, что под кожей скрываюсь настоящая я. Я лишь жаждала вспомнить, понять, принять и убедиться. Я взяла канцелярский нож, встала перед зеркалом и медленно, с каким-то диким удовольствием вонзила его в кожу, а после миллиметр за миллиметром разрезала ее. Под ней была кровь – значит, я жива. Я чувствовала боль – значит, я живу. Я смотрела, как красные капельки стекают вниз по животу, и не могла оторвать взгляда от собственной крови. Это зрелище загипнотизировало меня. В нем было некое животное наслаждение. Но в комнату без стука зашел Марсель, и ужас в его глазах сработал отрезвляюще. Брат помог мне обработать рану, а после молча покинул комнату.

Рана до сих пор болит, и это странное ощущение, но я получаю удовольствие от этой физической боли. Внутри меня все настолько разрушено, переломано, моя душа до такой степени потеряна, что я не знаю, где искать ее и найду ли я вообще ответы на не дающие мне покоя вопросы. А эта боль реальна. В отличие от всего остального в моей жизни она настоящая. Я не просила брата не рассказывать родителям – он сам промолчал. Марсель практически с ними не разговаривает, а когда говорит, его речь чаще всего груба и нетерпелива. Папа сказал мне, что это переходный возраст. Однако я ему не верю. Я никому не верю. У меня нет воспоминаний, но некое шестое чувство, интуиция, подсказывает мне не верить.

Мама готовит на кухне. По ее словам, это мой любимый завтрак: омлет с грибами и сыром, французские тартинки и зеленый чай. Еда напоминает резину, я стараюсь прожевать ее, прочувствовать весь вкус и прислушиваюсь к своим ощущениям. Вкусно ли мне? Ощущаю ли я наслаждение? Я чувствую рвотный рефлекс и быстро запиваю все чаем. Неловко улыбаюсь маме и слабыми пальцами отодвигаю тарелку, бормоча:

– Спасибо.

Но мама не сдается: она ставит передо мной клубничное варенье и тосты, излюбленные французские тартинки, которые, опять же по ее словам, я обожаю.

– Съешь хоть их, тебе нужно принять таблетки, – просит она, хмуря брови. – Раньше ты так хорошо ела, я все переживала, что поправишься, но, видимо, растущий организм знает, что к чему.

Измученная улыбка на ее лице меня раздражает. Мне и жалко ее, и в то же время я не могу перестать над ней издеваться. Я не в том состоянии, чтобы как ни в чем не бывало проглатывать пищу, не могу притворяться, будто мне вкусно, а на душе спокойно.

Я ерзаю на стуле и предпринимаю последнюю попытку: откусываю кусочек хрустящего багета, обильно намазанного маслом и вареньем и опять быстро хватаю чашку и делаю жадный глоток чая. Мама шумно вздыхает, но тарелки из-под моего носа забирает и выходит в кухню. Я тоже облегченно выдыхаю – я люблю оставаться одна. В комнатах в такие моменты появляется больше воздуха и на плечи не давит чужое присутствие. Но, к сожалению, меня крайне редко оставляют одну.

Я делаю очередной глоток чая и думаю, что он, пожалуй, приятный. Мне нравится нежный аромат жасмина, а также что он слегка горчит, ведь я пью его без сахара. Я допиваю все до последней капли, и в комнату вновь входит мама.

– Я попрошу Себастьяна рассказать тебе об анорексии и ее последствиях. Если ты думаешь, что я все это выдумала, то сильно ошибаешься.

Со временем ей стало сложно сдерживать злость и раздражение.

Себастьян – это мой психотерапевт. Я не знаю, что хуже: иметь дело со мной или с моей матерью. Я, по его словам, не иду на контакт, а она, пожалуй, слишком сильно на него давит, ожидая прогресса. В любом случае я ему крайне не завидую.

– Себастьян сказал, что худеть в девятнадцать-двадцать лет для девушек нормально. Переход из подросткового возраста, детский жир покидает тело и прочее… – устало объясняю я.

– Худеть на двенадцать килограммов – это нормально? – нервно шипит она. – В таком случае нам стоит поменять доктора.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с ее разъяренным взглядом; мне становится страшно, ведь я только стала привыкать к Себастьяну, к его маленькому кабинету, белым стенам и участливому голосу.

– Я не пойду ни к какому другому доктору, – сиплю я, не сдерживая слез.

Мама закрывает глаза, и по выражению ее лица я понимаю, что ей становится стыдно.

– Извини, не сдержалась, – тихо начинает она и усталым жестом убирает светлые волосы назад. – Я просто очень сильно переживаю за тебя. – Говоря это, она обнимает меня и целует в лоб.

Я чувствую тепло и безопасность. Именно те чувства, которые, по словам Себастьяна, вызывают матери у детей. Но мне почему-то этого недостаточно. Ощущение, будто в сердце игла и кто-то ею шевелит, не давая мне расслабиться и успокоиться. Я не могу отделаться от чувства, будто мне нагло врут или утаивают нечто очень и очень важное. Нечто такое, без чего я никогда не обрету себя. Ощущение, будто я не просто забыла что-то, а скорее будто оторвали большую часть меня с кровью и мясом и беспощадно вышвырнули в неизвестном мне направлении.

* * *

В четыре часа мне звонит Прюн. Даже не глядя на экран, я знаю, что это она. Прюн – единственный человек, помимо моей семьи, который когда-либо вспоминает о моем существовании. Я решаю проигнорировать ее звонок. По словам моей мамы, мы с Прюн Альбо – лучшие подруги с детства. Но при виде мадемуазель Альбо я испытываю далеко не радостные чувства. Скорее напротив, она меня раздражает и я чувствую неприязнь. Я также почти не нашла наших общих фотографий. Я посмотрела ее фейсбук и инстаграм, в котором вообще нет ни одной нашей общей фотографии. Крайне странно для лучших подруг, но, с другой стороны, откуда мне знать, что и как делают подруги. Как выяснилось, у меня вообще нет страничек в социальных сетях. Мы обнаружили это вместе с Себастьяном, который предложил мне почитать свои старые посты на фейсбуке и просмотреть фотографии в инстаграме. Тогда мама сказала, что я не увлекалась демонстрацией своей жизни из-за отца, так как он популярный политик и любая моя публикация тут же просматривалась бы всеми, кому не лень. Себастьян отметил, что профили бывают закрытыми, но, как стало известно, у меня и такого не было. Что, конечно, нас огорчило, так как не осталось никакой ниточки, ведущей в мою прошлую жизнь, помимо тех, что давали мне родители. Мой телефон и ноутбук были абсолютно новыми, мне пришлось регистрироваться везде с нуля, так как родители не знали ни одного пароля – ни от почты, ни от iCloud или appleID. В эпоху цифровых технологий я оказалась за бортом цивилизации.

В комнату входит мама; она высокая, очень худая и выглядит старше своих лет, но это только из-за излишней худобы. Несмотря на морщины вокруг глаз и у рта, она все равно красивая, интересная женщина. И не идеальной красотой манекенщицы, скорее в ней скрыта необъяснимая изюминка. Вы не найдете ни одного человека на этой земле, который, рассматривая ее, назвал бы красивыми отдельные черты, но также не найдете и людей, которые в целом не увидят ее красоты. Все черты ее лица крупные: большие карие глаза, довольно-таки широкий нос и крупный рот. Но у нее есть то, что отсутствует у миллиона женщин. Уверенность в своей притягательности, особенности. Прямые плечи и гордая осанка: даже сейчас, когда с ее дочерью творится непонятно что, она излучает силу, уверенность и, как бы странно ни было, надменность. Мне кажется, она и меня воспитывала так же, будто я не просто девочка, а особенная девочка. Я иногда ловлю в зеркале свой собственный гордый взгляд и понимаю: эта привычка живет где-то глубоко во мне. Уверенность в своей значимости и особенности.

5
{"b":"672157","o":1}