– Допустим, адмиралом ты назван лишь за то, что в порту под твоим началом бывает за год до сотни судов. Ну чем не флот! Пусть даже торговый. И второе, ты знаешь, как можно построить стенку без денег? Поделись, это интересно.
Молодой человек тут же изложил свою мысль. Мамуна внимательно его выслушал и согласился после недолгого размышления.
– Что ж, это действительно интересно! Я поговорю с протоиреем Яковом, там действительно от строительства церкви останется камень, возможно, на стенку хватит. Да и камень там мощный, любой шторм выдержит. Но ты должен помочь ему в строительстве храма. А теперь признавайся, юноша, что ты там высматриваешь, если не секрет?
– Я трепетно жду, не покажутся ли на горизонте алые паруса, боюсь проморгать момент, когда появится моя Ассоль, – с грустью в голосе произнес Дмитрий.
– Хорошее желание, мой друг. Да только полно тебе притворяться: я был как-то на балу у купца Овчинникова и видел тебя там, танцующим мазурку. И еще видел десяток пар восхищенных глазок местных Ассолей, и поверь мне – они ничуть не хуже, чем у Грина.
У графа прекрасное, как и сегодняшнее утро, настроение, и он хотел было продолжать в том же духе, но его внимание привлекли два человека пересекающие улицу.
– Ба! Да это ведь наш профессор и с ним граф Дюбуа. Миша, спустись, пригласи их подняться на чай, неудобно кричать им отсюда. И сам приходи, ты тоже нужен.
Через несколько минут они сидели за столом, на котором уже стоял самовар.
– Дело у меня к вам чрезвычайно интересное, – сообщил собеседникам граф, – судя по полученному мною сообщению вскорости к нашему берегу прибьется некая любопытная личность. Это Генри Слэйдерс, – Мамуна заглянул в лежащую перед ним бумагу, – бакалавр философии, как сообщает газета «Гардиан», окончил Оксфорд, член английского парламента, но парламент уже в прошлом. В настоящее время занимается политикой, для чего разъезжает по всему миру в сопровождении представителей печати и читает публичные лекции.
– И на какую тему эти лекции? – поинтересовался Георг.
– Тема самая возвышенная. Роль Англии в мировом прогрессе. Но там есть и подтема. Все дело в том, что данный Слэйдерс – ученик и последователь Джона Пальмерстона, того самого, чье имя, прямо скажем, не просто неприятно для слуха русского человека – многим оно ненавистно. Но лорда Пальмерстона давно уже нет на этом свете, если я не ошибаюсь, он покинул его в 1865 году, будучи премьер-министром. Поэтому ему, мертвому, можно простить и забыть его навязчивую ненависть к России, проявившуюся в кровопролитной Крымской войне. Но вот его последователи рыскают сегодня по белу свету, выискивая неизвестно каких дивидендов от этой самой войны. Они преподносят ее как некое благодеяние со стороны Англии в отношении ее участников, в первую очередь для России. Якобы именно война привела нас к такому прогрессу, каковой сейчас и наблюдается. И даже не сама война, а поражение в ней. Что вы на это скажете, Иван Дмитриевич?
Профессор сидел, отодвинув в сторону чай; его круглое лицо, обрамленное венчиком седых волос и широкой бородой, вместо обычного добродушия имело суровое выражение. Его серые глаза смотрели на градоначальника даже с оттенком гнева, как будто вместо него перед ним сидели сам Слэйдерс с Пальмерстоном вместе.
– Пока ничего, продолжайте. А, кстати, перед кем он выступает? – спросил профессор.
– Аудиторию для него собирают из числа студентов, мелких служащих, торговцев и праздношатающихся. Занимаются этим круги, имеющие власть, если судить по тому, что студента, выступившего против бакалавра, полицейские тотчас силой выволокли из зала.
– А в каких городах он выступает? В Париже, например, был? – снова уточнил ученый.
– Париж он объехал стороной. – Мамуна заглянул в бумагу. – Вот его маршрут: Брюссель, Берлин, Прага, Вена, Рим. Сейчас он в Афинах, впереди Стамбул, но он его, наверняка, тоже пропустит, как и Париж. Дело в том, что во всех победах у него выпячивается главная роль Англии, в поражениях он обвиняет союзников. Потому в Сардинии он не выступал. У нас он будет точно; первым городом заявлена Евпатория, что насчет Севастополя, неизвестно. Скорее всего, здесь они запустят пробный камень, а затем посмотрят, куда идти дальше. Знаете, есть два варианта. Первый – это не дать им выступить перед нашими людьми, и мы будем правы, поскольку это кощунственно. Но тогда у них появится повод раструбить всему миру о нашей консервативности и, вдобавок еще, обвинить в трусости. Не следует забывать, что с ними вся европейская пресса. Следовательно, мы даем согласие на диспут, но должны сделать все возможное, чтобы он пошел по нашему сценарию, а не по английскому.
Граф поднялся со стула, взял подзорную трубу и навел ее на залив, где яркие уже лучи прогнали утреннюю дымку и осветили мачты кораблей, толпящихся на рейде Каламиты.
– Итак, враг у ворот! К оружию, господа! Через три дня англичанин будет у нас, нужно подготовиться и встретить его надлежащим образом. Вся надежда на вас, Иван Дмитриевич, если бы вам удалось высказать на диспуте хотя бы часть ваших аргументов о том, что мы, вопреки расхожему мнению, Крымскую войну не проиграли.
– Вы совершенно правы, граф! – профессор тоже вышел из-за стола и взволнованно заходил по террасе. – Никакого военного поражения России нанесено не было. Все то, о чем трубят на Западе и повторяют здесь наши доморощенные прозападные стратеги, было лишь неким поражением нашей дипломатии. Оба наших императора, одинаково – что отец, что сын – были довольно далеки от этого опасного предмета, требующего специального таланта. Опасного для неуча: в устах же сведущего человека – это грозное оружие, стоящее, порой, целой армии. Наполеон Третий, придя к власти в результате переворота в декабре 1851 года, всеми силами искал повод для войны с Россией. И Николай любезно его предоставил.
– А что Нессельроде? Ведь нашим главным дипломатом был в те времена именно он, – поинтересовался Николай Андреевич, – он что, не мог предостеречь царя от этого проступка?
– Сейчас многие уже уверены, что Карл Васильевич замешан в этом неблаговидном деле, подтолкнувшем нас к столь ненужной войне, – заметил профессор. И мы тотчас услышали от него достоверную версию дипломатического ляпсуса, приведшего Россию к войне.
Когда Наполеон через год принял титул императора Франции, то послы австрийский и прусский приняли единодушно – не признавать нового монарха, основываясь на решении Венского конгресса 1815 года, лишившим прав династию Бонапартов на французский престол. Посему обращаться к нему следует не «дорогой брат», как к монарху, а «дорогой друг». О чем тут же уведомили Нессельроде, а тот, в свою очередь, царя Николая. Николай не понял, что прусские и австрийские «братья» его дурачат, и так и написал. Для Наполеона, изо всех сил искавшего повод для объявления войны России, все это было просто подарком. Он до сих пор не мог забыть, и тем более, простить триумфальный вход русских казаков в поверженный Париж в 1814 году. А тут еще такое обращение; Луи объяснили, что в России «друг» говорят обычно швейцару: «а ну-ка, подай мне шубу, дружок!» Остальные государи все как один назвали все же Наполеона братом.
– Однако, должен вам указать на явную тупость западных дипломатов, поскольку у нас «а ну, подай мне, братец!» говорят слугам намного чаще, чем дружок, – добавил профессор. – А канцлер Нессельроде, доживающий тогда последние дни своего более чем сорокалетнего пребывания на посту министра иностранных дел, так и не понял всех своих роковых заблуждений, приведших к войне. Каким-то образом ему удалось внушить Николаю, что Россия обладает «подавляющей военной силой в Европе», а ее дипломатия «несравненной ловкостью». Наиболее убийственной из его ошибок, погубивших царя, было убеждение, что союз Англии и Франции невозможен. В феврале 1855 года царь Николай Павлович умер; причиной послужила банальная простуда, но поскольку случилось все это вскоре после неудачного штурма Евпатории, то злые языки утверждали, что он покончил с собой. Но более подходящая версия, так это то, что ему в этом помогли. Говорили, что царь позвал своего лейб-медика Мандта и приказал ему прописать порошок. Как только порошок подействовал, он потребовал противоядие. Но Мандт молча поклонился и развел руками. Вот заметка одного публициста: «Николай умер. Надо было жить в то время, чтобы понять восторг ликующих людей; точно небо раскрылось над ними, точно у каждого свалился с груди пудовый камень, куда-то потянулись вверх, вширь, захотелось летать. Народная молва сразу же заговорила об отравлении, и, конечно, Мандт поступил разумно, удрав за границу. Пришел Александр Второй, но чиновники остались все еще николаевские. Поэт Тютчев сказал, что они ему «напоминают волосы и ногти, которые продолжают расти на теле умерших еще некоторое время после их погребения в могиле».
