21.9.40

Несколько дней не мог купить очередную тетрадку для продолжения дневника – к ближайшим трем или четырем магазинам канцтоваров не проберешься, улицы перекрыты из-за неразорвавшихся бомб.

Сделавшаяся привычной картина времени: аккуратно сложенные груды стекла, обломки кирпичей, запах газа, любопытствующие у оград вдоль улиц.

Вчера – на перекрестке с соседней улицей: небольшая толпа людей, сгрудившаяся вокруг служащего A.R.P[189] в черной железной каске. Оглушительный рев, огромное облако пыли и т. д. Кто-то в черной шляпе несется к штабу A.R.P, где одновременно появляется некто другой в белой шляпе, с набитым ртом – жует бутерброд с маслом.

Черная Шляпа: «Дорсет-сквер, сэр».

Белая Шляпа: «Ясно» (что-то отмечает в блокноте).

Бродят ничем не приметные люди, их эвакуировали из собственных домов из-за бомб замедленного действия. Вчера меня остановили на улице две девушки, весьма миловидные особы, если не считать донельзя перепачканных лиц:

– Извините, сэр, не подскажете, где мы?

В общем и целом жизнь в крупных районах Лондона протекает нормально, в дневное время все довольны, никто, похоже, не беспокоится о том, что будет вечером, – как животные, не задумывающиеся о будущем, если уж у них есть какая-то еда и место под солнцем.

24.9.40

Вчера на Оксфорд-стрит, от Охфорд-серкус до Мраморной Арки, ни единой машины, только несколько пешеходов в лучах солнца, отвесно падающих на пустую мостовую и отражающихся в бесчисленных осколках битого стекла. Перед «Джоном Льюисом»[190] – куча гипсовых манекенов, пронзительно-розового цвета, очень натуральных, настолько похожих на груду мертвых тел, что издали их и впрямь можно принять за трупы. Совершенно похожая картина в Барселоне, только там были гипсовые святые из оскверненных церквей.

Много споров по поводу того, можно ли услышать бомбу (то есть ее свист), если она падает прямо на тебя… Лично я усвоил, и довольно ясно, что, чем дальше находишься от места падения бомбы, тем дольше слышишь свист. Поэтому, если он оборвется быстро, надо искать укрытие. Таким же образом действуешь, и укрываясь от снарядов, но там вроде скорее повинуешься инстинкту.

Самолеты налетают волнами, с интервалом в несколько минут. Это, как где-нибудь на востоке, когда тебе кажется, что ты прихлопнул последнего москита, забравшегося к тебе в сетку, а стоит выключить свет, как зажужжит следующий.

27.9.40

Унылый тон сегодняшней «Ньюс кроникл», что и не удивительно в свете вчерашних сообщений из Дакара[191]. Но у меня есть ощущение, что газета в любом случае готова занять пораженческую позицию и окажется в авангарде, когда будут предложены более или менее приемлемые условия мира. У этой публики нет определенной политики и нет чувства ответственности, вообще ничего нет, кроме традиционной неприязни к британскому правящему классу, основанной главным образом на идее нонконформизма. Это просто крикуны, как и те, кто работает в «Нью Стейтстмен» и тому подобных изданиях. Можно не сомневаться, что все они поднимут лапки вверх, когда условия военной жизни станут невыносимыми.

Сильная бомбежка минувшей ночью, хотя мне кажется, ближе чем в полумиле ни одна бомба не разорвалась. Впрочем, достаточно уже простого свиста разрезающей воздух бомбы – удивительно, в какое смятение приходишь. Стены дома содрогаются, посуда на столе дребезжит. Правда, теперь немцы сбрасывают крупнокалиберные бомбы. Об одной, той, что упала, не разорвавшись, недалеко от Риджент-парка, говорят, что она была «величиной со стоячий почтовый ящик». Почти ежедневно вечерами, по крайней мере однажды, выключается свет, не внезапно, вспыхнув напоследок, как бывает при замыкании, а постепенно, чтобы через пять минут снова загореться. Почему свет тускнеет, когда бомба пролетает недалеко от линии электропередачи, никто, кажется, не знает.

15.10.40

Пишу в Уоллингтоне после почти двухнедельной болезни, вызванной отравлением. Новостей немного – то есть только события мирового масштаба, ничего хоть сколько-нибудь серьезно касающегося меня лично.

В Уоллингтоне сейчас одиннадцать эвакуированных детей (изначально было двенадцать, но один ребенок сбежал, и его пришлось вернуть домой). Все из Ист-Энда. Одна девочка, из Степни, сказала, что ее деда разбомбили семь раз. Славные на вид ребята и ведут себя вполне прилично. Тем не менее кое-кто по привычке ворчит. Например, на семилетнего малыша, которого разместили дома у миссис…[192]

– Грязный чертенок, вот кто он такой. Мочится в постель и пачкает штаны. Будь я его опекуншей, носом бы ткнула в собственные какашки, этого грязного чертенка.

Разговоры насчет количества евреев в Бэлдоке…[193] утверждает, что среди тех, кто спускается в метро во время бомбежек, преобладают евреи. Надо проверить.

В этом году, несмотря на засуху, хороший урожай картошки, чему следует радоваться.

19.10.40

Невыразимое чувство подавленности при виде ежеутренних костров из газет годичной давности – оптимистические заголовки, вспыхнув напоследок, превращаются в дым.

21.10.40

Д.[194], имея в виду плакаты, развешанные на стенах станций метро, – «Будь мужчиной» и все в этом роде (то есть здоровых мужчин просят не искать здесь убежища, уступая место женщинам и детям), говорит, что по Лондону гуляет шутка в том роде, что такие объявления нельзя писать по-английски.

Вечерние передачи Пристли[195] по воскресеньям, в которых усматривают пропаганду социалистических идей, сняли с эфира явно по настоянию партии консерваторов… Из этого, похоже, следует, что команда Моргессона[196] собирается праздновать свое возвращение.

25.10.40

На днях приглядывался к людям, заполнившим во время бомбежки станции метро «Чэнсери Лейн», «Оксфорд Серкус» и «Бейкер-стрит». Не все из них евреи, но показалось, что в процентном отношении их больше, чем обычно при таком, как это, скоплении народа. Что дурно, так это, что евреи не только бросаются в глаза, но стремятся быть замеченными. Боязливая еврейка – точь-в точь карикатура из газетного комикса, – протискивается вперед из дверей вагона на платформу «Оксфорд Серкус», расталкивая при этом всех на своем пути. Эта картинка заставила меня вернуться в парижское метро, каким оно было в былые времена.

Удивился, обнаружив, что Д., явный левак по взглядам, склонен разделять нынешнее господствующее отношение к евреям. Говорит, что евреи, связанные с коммерческими кругами, становятся или готовы стать на сторону Гитлера. Звучит почти неправдоподобно, но, по словам Д., они всегда едва ли не восхищаются теми, кто пинает их ногами. Что касается меня, то, по моему ощущению, любой еврей, то есть еврей-европеец, предпочтет гитлеровский тип общественной системы нашему, если только она не преследует его лично. То же самое можно сказать почти о любом жителе Центральной Европы, взять хоть беженцев. Они используют Англию как укрытие, но не могут не испытывать к ней глубочайшего презрения. Пусть никто не говорит об этом открыто, но по глазам видно. Дело в том, что островное сознание и сознание континентальное диаметрально противоположны.

Ф.[197] считает, что совершенно правы те, кто говорит, что во время бомбежек иностранцы пугаются больше, чем англичане. Это не их война, и потому они ни в чем не чувствуют поддержки. Думаю, это объясняет и тот факт – а я совершенно уверен, что это факт, хотя упоминать о нем не должно, – что рабочие страшатся больше, чем представители среднего класса.