– Кто бы мог подумать, – качала головой мать, глядя на экран, – что он всё ещё живой и на свободе!

– А что такое? – спросил премьер.

– Родная мать вот этого недоноска, – она постучала по онемевшему экрану, – в детдом сдала. Потому что отчим приличный был человек. Отец его вообще неизвестно кто! Бандит какой-то. Дожились, что этот головорез учит нас жить!

– Вся рвань устремилась теперь наверх, – премьер отвернулся от телевизора. – Ну, – обратился он к Самаду, – когда свадьбу сыграем?

Через лоб Самада пролегла пухлая морщина:

– Знаете, я думаю, – он дотянулся до графина с компотом, – может быть, вам стоит найти более породистого жеребца, чем я? Дочка ваша – добрая племенная кобыла. Желающих только свистните, отбою не будет.

У премьера пропал голос, он чмокнул губами и встал. Самад, смущённо глядя ему в глаза, грохнул графином по экрану и согласился:

– Ладно. Дорогая! Я отдам тебе все фамильные сокровища! – Он пинком выбил стекло в серванте, взял хрустальный кубок. – Лей сюда вино! Вот это «Бычья кровь».

Гаухар сочувственно налила вино до краёв. Самад, слегка пригубив, запустил его по столу. Массивный кубок отплевался пурпурной влагой и опрокинулся. Вместо красной тряпки Самад сдёрнул со стола дорогую скатерть. Отец решительно направился к нему, но Самад, подобрав длинный кухонный нож и сделав выпад, как тореро, полоснул брата, который тоже хотел его остановить, и распорол тому пиджак.

– Не лезь – сказал он брату.

Отец, вдруг обессилев, опустился в кресло.

Самад разбивал шкафы и окна, вспарывал пуховые подушки, от ветра из окон пух кружился, и в комнате как будто шёл медленный снег:

– Наше ложе должно быть райским. Мы утонем в нём и не захотим всплывать, – угрюмо говорил он и резал ковры на стенах.

– Позор! – кричала одна мать. – Остановите его! На помощь!

Повоевав с мебелью, Самад выдернул ремень из брюк, сорвал с себя сорочку и позвал невесту:

– Иди ко мне! – штаны сползли на пол. Перешагнув их, он воззвал снова:

– Иди же! Вот он я!

Женщины все, кроме матери, разбежались по комнатам.

– Скорая! – кричала в трубку мать. – Заберите! Умоляю! Буйный! Свинья неблагодарная!

Самад, разрезав ножом плавки и оставшись нагишом, пытался открыть захлопнувшуюся перед ним дверь в спальню:

– Где же ты, моя жалостливая невеста! – Он ударил пяткой в дверь. – Ты хотела быть моей женой или вторым Паганини?

– Сейчас приедут! – донёсся до него голос матери.

– А! – отметил Самад. – Тогда я пойду их встречу.

У выхода он включил свет и, шаря ладонью по зеркалу, спросил у своего отражения:

– Где тут должно болеть? – Он остановил ладонь слева на груди, прислушался. – Не слышу, чтобы оно стучало. Не трепыхается. Хол-лодное стекло! – Он ударил ножом в грудь своему отражению. И ушёл. Вслед ему кто-то ругался, кто-то рыдал, кто-то смотрел… По улице шла близорукая девушка. Она не заметила, что к ней приблизился голый человек. Только когда Самад хотел коснуться лезвием её плеча, девушка бросилась бежать. Подъехала «скорая», из неё выкатились три санитара.

– Брось оружие! – крикнул один из них.

Самад пошёл им навстречу со словами:

– Я безоружен!

– Брось оружие! – снова крикнули ему, сохраняя дистанцию, и он с силой воткнул нож в землю.

В середине лета тенистые аллеи психиатрической клиники поражали обилием благоухающих цветов.

Когда родители приехали, чтобы досрочно забрать оттуда Самада, отец потерял дар речи: их сын еле передвигал ноги и пускал слюни, как последний идиот. В машине отец поминутно вытирал его мокрые, распущенные губы и сам, кажется, чуть не плакал. Подъехав к дому, родители хотели, поддерживая под руки, повести его в родной подъезд, но он не желал идти. Потеряв надежду сдвинуть сына с места, мать спросила:

– Чего ты хочешь? – И они с отцом отступили от него.

Самад, как истукан, повернулся спиной к ним и на негнущихся ногах поковылял к рынку. На ругань шофёров, на тормозящие и объезжающие его машины он не реагировал, в раскрытые ворота рынка не попал – врезался в чугунную решётку: слезились глаза, слёзы не вытекали, поэтому он плохо видел. Тело с трудом подчинялось ему. Наваливаясь на ограждение, он дошёл до ворот, прошаркал мимо нескольких торговцев и, вздохнув, с треском опустился на гору пустых ящиков.

…Сколько просидел он, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой, Самад не знал. Солнце палило ему в затылок. Главное, он не мог закрыть рот. Язык распух, горло пересохло. От попыток откашляться становилось только хуже. Горячий воздух иссушал его побелевшие губы. В рот ему залетела муха, потом вторая. Они ползали по языку и небу, жужжали и резвились, а он никак не мог выкурить их оттуда. Бессилие сводило его с ума.

Вдруг о зубы его что-то стукнуло, открытый рот наполнился водой, он проглотил, едва не захлебываясь и раз, и два, и три, ожидая, что этот источник иссякнет. Мальчик, который поил его из солдатской фляжки, сверкнув озорными глазами, вылил оставшуюся воду на его распалённую голову и убежал.

– Хорошо, – услышал Самад чей-то спокойный голос. Напротив него сидел человек с горбатым носом, чёрный от загара. – Хорошо, – снова произнёс человек, поняв, что Самад видит его. – Твои родители попросили приглядеть за тобой, сказали, что ты из дурятника. Шизик.

– Деньги заплатили, – Самад покосился на монеты у своих ног. – А это прохожие тебе накидали, – усмехнулся человек.

Вернулся мальчик с наполненной фляжкой. Из носа у него текла кровь и кровоточила вспухшая губа. Распугав стайку воробьёв, парнишка присел рядом, налил воду на ладошку и, запрокинув голову, стал смывать с лица кровь:

– Не повезло! Врага своего встретил, – ныл он, показывая на кого-то в толпе. – Вон, вон он! Индюк позорный! За людей прячется…

Человек, слушая его, посмеивался и, даже не взглянув, куда показывал мальчик, спросил:

– Вон тот сморчок – твой враг?

– Почему ты смеёшься, Рахметулло! Он мне морду набил! Наглый такой!

– Если этот воробей – твой смертельный враг, тогда кто ты сам?

– Тогда сам я – мошка, – недовольно признал мальчик, – или червяк. Но я этого не понимаю! – возмутился он.

– А пока сам не понимаешь, – ласково произнес Рахметулло, – меня слушай. Ищи врагов сильнее себя, сынок. Ищи непобедимых врагов.

Самад, сидевший всё это время, свесив голову и пуская слюни, показал в небо. Рахметулло тоже посмотрел туда. Над ними между небом и землёй дрожало мутное марево. Исподлобья глядя на взрослых, мальчик стёр под носом остатки крови.

Вернулась мать, положила ладонь на затылок Самада, от чего рот его открылся ещё больше, и надела ему панамку:

– Тебе напекло голову, сын.

Мальчик, бросив крошки хлеба воробьям, глянул на Самада и зашёлся от смеха. У матери от обиды побелели и задрожали губы. Она смерила презрительным взглядом двух базарных голодранцев и подхватила сына под руки, пытаясь приподнять:

– Сынок! Вставай, пойдём домой! – но Самад был тяжёл, как мешок с дробью, и от её усилий только голова его моталась одуванчиком на стебельке шеи.

Улыбка Рахметулло затерялась в густой щетине:

– Пусть отдохнёт пока.

– Отвечаете за него! – приказала мать и ушла.

Мальчик поправил панамку у Самада и поднёс к его лицу зеркальце:

– Посмотри! – Он прыснул со смеху. – Посмотри на себя!

Но глаза Самада были закрыты. Рахметулло шлепнул мальчика по рукам, выбив зеркальце.

– Но он весь в соплях снова! – обиделся мальчик.

Голова Самада перекатилась назад. Рахметулло размотал шарф у себя на шее:

– Вытри ему губы, сынок.

Потом Самад лечился у известного знахаря, к которому привезли его родители и который жил далеко в степи. На просторном дворе открытого всем ветрам жилища горел костёр, дымилась печка, но лёгкий навес плохо защищал людей, жаждущих исцеления, от прямых лучей солнца. Везде шевелились серые тела перепуганных, загнанных недугами людей. Самад оказался в кольце тусклых, как блеклая листва, человеческих глаз. Временами ему казалось, что знахарь тоже косит глазом на эту мёртвую петлю. Лишь у одного чахоточного подростка глаза были чистым пламенем. И однажды, помешивая знахарское варево, Самад спросил: