Вопреки всему отчаянию, что она испытывала в данный момент, влюбленные слова Черного Кота согрели ей сердце, словно теплое пламя, прогоняющее тени зловещих мыслей, которые терзали ее со времени столкновения с Альей. Грусть по-прежнему оставалась, но она смягчилась благодаря безоговорочной поддержке напарника.
Маринетт готова была заплакать от благодарности.
Она была глупой, невнимательной и импульсивной. А Черный Кот любил ее.
Он любил ее, оставаясь рядом вопреки ее ошибкам и безостановочно шепча ей, какой исключительной она была в его глазах.
Как бы ни было Маринетт сейчас плохо, ее накрыла волна любви к этому парню, который твердо решил поддерживать ее против всего мира. Не в силах произнести ни слова, поскольку от обрушившихся на нее противоречивых эмоций к горлу подступили слезы, Маринетт с нежностью прижалась губами к губам Черного Кота. Медленно, почти осторожно, словно чтобы насладиться малейшим прикосновением — и внешний мир немедленно исчез, стирая всё, что не было Черным Котом. Всё, что не было Адрианом.
Одно чудесное мгновение не существовало больше ничего.
Ни Ледибаг, ни противостояний, ни споров, ни лжи, ни гнева, ни сожалений.
Только Черный Кот.
Только его теплое дыхание, когда он вздыхал между двумя поцелуями, только мягкость его губ на ее губах, только его ладонь на ее плече и его пальцы, нежно ласкающие ее щеку.
Маринетт оторвалась от губ Черного Кота, только чтобы прильнуть к его груди, обхватив его руками и уткнувшись лицом в шею. В ответ он изо всех сил прижал ее к себе.
Долгие минуты они сидели так, обнявшись — Маринетт свернулась на груди Черного Кота, а он не переставая шептал слова поддержки и любви, прерываясь, только что оставить легкий поцелуй на ее виске. Тело Маринетт, вымотанной тяжелыми эмоциями за этот долгий день, постепенно соскользнуло вниз, когда ее победил неумолимый сон. Ее голова теперь расположилась на коленях напарника, который с нежностью проводил пальцами по темным волосам.
С бесконечной осторожностью Черный Кот высвободился, аккуратно отцепив от себя пальцы Маринетт, а потом просунул руку под ее голову, чтобы освободить свои колени, на которых она лежала. Плавным движением он поднял свою спящую красавицу, чтобы осторожно устроить ее под одеялом. Мягко наклонившись к Маринетт, он в последний раз поцеловал ее в лоб и направился к люку, чтобы исчезнуть в ночи.
На следующий день Маринетт проснулась с ощущением, что за всю ночь не сомкнула глаз, настолько сон был беспокойным, мрачные кошмары настойчиво отравляли сновидения и не давали отдохнуть. Тело было таким тяжелым, что казалось свинцовым, а под черепом пульсировала сильная мигрень. Сознание было еще затуманено, и Маринетт понадобилось некоторое время, чтобы понять, что она заснула одетой, и еще какое-то, чтобы вспомнить, что она лежала головой на коленях Черного Кота и тогда-то в итоге и заснула, не в состоянии больше противиться усталости, которая победила ее так, что она и не заметила.
Покраснев от смущения при этом воспоминании, Маринетт быстро встала, торопясь сходить в душ и одеться, прежде чем спуститься на кухню. Поскольку утром по воскресеньям булочная была открыта, Маринетт завтракала одна. Недавний спор с Альей по-прежнему скручивал внутренности, и желудок упрямо сопротивлялся идее принять хоть какую-то пищу. Для Маринетт стало настоящим испытанием поесть достаточно, чтобы не упасть в обморок, если вдруг понадобятся ее услуги супер-героини.
Закончив, Маринетт плюхнулась на диван, с тяжелым вздохом включив телевизор, чтобы попытаться отвлечься. Она не чувствовала себя в настроении ни для размышлений, ни для новых попыток связаться с Альей. Она быстро просмотрела несколько каналов, в итоге остановившись на эстрадной передаче. Идеально, чтобы не нагружать мозг.
Услышав несколько мгновений спустя громкий звонок в дверь, Маринетт не удивилась. Наверное, Адриан вернулся проведать ее после своего вторжения накануне. Маринетт с трудом встала, направившись к выходу, и автоматически повернула ручку, открывая дверь гостю.
И вскрикнула от удивления.
Вся краска немедленно схлынула с ее щек, когда она увидела в дверях свою лучшую подругу.
Маринетт несколько раз моргнула, с трудом веря глазам. С трудом веря, что у нее не начались галлюцинации от усталости.
Но нет, Алья действительно стояла в дверях. Ее лицо было необычайно бледным, а черты осунувшимися, как будто она тоже не спала, но глаза сверкали решимостью, когда она слегка вскинула подбородок при виде ошеломленного выражения лица подруги.
Не зная, что сказать, Маринетт несколько раз открывала и закрывала рот, точно вытащенная из воды рыба. Спустя несколько секунд неловкого молчания она резко помотала головой, пытаясь привести мысли в порядок.
Слегка посторонившись, Маринетт протянула руку в направлении гостиной и сдавленно предложила:
— Хочешь… хочешь войти?
Алья кивнула и последовала за ней внутрь.
Не без некоторого смущения девочки смотрели друг на друга, ни та, ни другая, не зная, как начать разговор. Маринетт было странно видеть Алью такой спокойной и молчаливой — обычно слова у нее не заканчивались, и она фонтанировала энергией.
Но сегодня она казалась лишь тенью самой себя.
— Я… — начала Маринетт в тот же момент, когда Алья произнесла:
— Я хотела…
Обе тут же замолчали, подпрыгнув, точно их ударило током. Они обменялись коротким взглядом, Алья покачала головой так, что Маринетт не могла определить, вызвали ли их неловкие попытки общения у нее раздражение или грустное веселье.
Для двух подруг, которые так привыкли болтать друг с другом, ситуация сложилась до странности ироничной.
Сжав кулаки, Алья снова подняла голову, рыжие локоны подпрыгнули, а пронзительный взгляд, не мигая, уставился на подругу. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, когда ее прервал телевизор, который Маринетт оставила включенным. Звук вдруг стал громче, когда экстренная тревога прервала программы, объявляя о появлении на улицах Парижа нового злодея.
Маринетт живо повернулась к лучшей подруге, но автоматические извинения замерли на губах, когда она вспомнила, что ее тайна больше не является таковой для Альи.
— Иди, — бросила та с бледной улыбкой. — Поговорим позже.
Маринетт кивнула и, не теряя ни секунды, бросилась к своей комнате. Она была в ярости от несвоевременной помехи, но сердце взволнованно колотилось.
«Поговорим позже».
Алья хотела говорить. Общаться.
Что угодно, лишь бы не жестокое равнодушие. Даже если предположить, что подруга всё еще злилась, пока она соглашалась на разговор, оставалась надежда, что однажды они помирятся. От одной этой мысли в груди растекалось нежное успокаивающее тепло.
В следующее мгновение Маринетт уже торопливо залезла через люк в свою комнату.
— Тикки, трансформируй меня!
Несколько минут спустя Ледибаг грациозно приземлилась на крыше здания, и ее глаза пораженно расширились, когда она окинула взглядом город. Улицы Парижа преобразились. Точнее один конкретный элемент улиц. Асфальт, который покрывал проспекты изменил плотность, утеряв обычную твердость, чтобы стать жидким как сироп, и тек между тротуарами, будто иссиня-черные реки.
Сидя на крышах машин, которые едва поднимались из темных потоков, невинные горожане в отчаянии кричали, а поток неумолимо уносил их по Парижским артериям. Тротуары опустели — прохожие укрылись в ближайших магазинах, чтобы скрыться от липких волн, которые в любое мгновение грозили захватить любого, кто отважится выйти наружу.
Ледибаг понадобилось не больше секунды, чтобы обнаружить противника, который любовался зрелищем, удобно устроившись на соседней статуе. Это была женщина, кожа которой приобрела темный оттенок гудрона, а на голове возвышалась строительная каска. Ее тело пересекали желтые и оранжевые полосы, напоминавшие яркие цвета защитной одежды, не оставлявшие сомнений в природе жертвы Бражника.
