— Мы на первом этаже, ты справишься. Как только окажешься на улице, уходи из участка. Не возвращайся домой! Найди любую одежду, чтобы спрятать форму и отправляйся в Ферндейл.

— Ферндейл? — в воспоминаниях всплыло не самое приятное место в этом городе, отчего я с сомнением взглянула в темные глаза Коннора.

— Верно. Найди то место, куда мы отправились в первый раз. Я буду там тебя ждать.

Резко отпустив руку, андроид направился к выходу. Рукав еще хранил тепло его пальцев, и я ненароком нахмурено осмотрела руку. Возможно, у меня еще был шанс сделать хоть что-то важное в этой жизни.

Через несколько секунд из холла донесся голос Фаулера. Очнувшись от мыслей, я подошла к коридору и прислушалась. Капитан был встревожен, возможно, даже подавлен. Где-то рядом слышался и бубнеж Перкинса, только в этот раз его голос был глухим. Агент все еще сидел в медицинском кабинете.

— … пропала Гойл?

— Она вышла из здания, капитан. Я могу вас сопроводить.

Последние слова были брошены точно не Фаулеру. Убрав волосы за спину, я слегка выдвинулась из-за стены. Капитан вновь стоял на лестнице, наблюдая, как андроид шагает к сидящим на бордовом диване солдатам. Последние разом, как по команде встали, демонстрируя слаженность и стойкость своих движений. Их лиц я не видела. Рассмотреть мешала стеклянная стена кабинета капитана.

Коннор двинулся к выходу из здания. Его широко разведенные плечи источали уверенность и спокойствие, в то время, как внутри меня бушевал страх. Солдаты терпеливо следовали за андроидом, рукоятки их спутниц выводили крупные зигзаги из-за широких длинных шагов. На минуту мне даже показалось, что Коннор уводит смерть за руку, словно заблудившуюся не в тех краях старушку. В голове крутился вопрос. Он разъедал меня, словно кислота, но размышлять о нем мне было некогда — Фаулер, осмотрев пустой холл, вернулся в свой кабинет.

Действовать предстояло очень быстро. Стеклянные стены здесь были максимально неудобными и ужасно палевными, так что каждый шаг мог стоить мне жизни. Бесшумно ступая по кафелю, я медленно выползла из кухни и свернула направо по коридору. Прозрачные камеры задержания были пусты, стекло изрядно поцарапано в нескольких местах. Сердце делало толчки с каждым шагом, отказываясь работать во время отсутствия движений. Пульсация висков была такой шумной, что казалось, могла быть услышана другими людьми даже сквозь бетонные стены, но капитан непрерывно смотрел в свой планшет, явно не подозревая о крадущемся практически у него под носом сбегающем солдате.

Наконец, плотная стена скрыла меня от возможных глаз капитана. Бесшумно выдохнув, я миновала камеры и нашла белое пластиковое окно. Оно и вправду было открытым на проветривание. Холодный поток воздуха швырнул в лицо горсть снега, и волосы безвольно откинуло назад. Высота была не больше двух метров, так что справиться с ней мне было более, чем возможно. Под окнами рос густой кустарник, бережно остриженный андроидом-садовником из муниципалитета. Между двумя кустами виднелась прорезь, которая была единственной возможной полосой приземления, и я, вдохнув морозного воздуха, тихо спрыгнула вниз.

Тяжелый протектор ботинок мягко поцеловал землю. Согнувшись, я присела на карточки и едва не упала на задницу, но расставленные руки в стороны позволили сохранить баланс. В следующее мгновение весь мир замер, а едва отпустившее сердце вновь отказалось нормально работать. В пятнадцати или двадцати метрах у открытых ворот стояли двое вестников беды. Их широкие спины смотрели ровно на меня, на черной ткани между лопаток красовались красные круги со звездами и катанами. Это могло значить только одно — руководство в курсе о моем возможном сопротивлении. Даже солдаты, обученные в одних условиях, отличались по рангу и категории. Солдаты в рядах до двухста или, как мы их называли, «первичники» были самыми ценными в ряду бойцов. Большинству из них перевалило за шестьдесят, но все они застряли в своих двадцати или тридцатилетних возрастах. Их было немного — не больше двадцати штук. Однако все они смогли пройти долгий путь становления подразделения в его былом величии, и все они показали себя истинными верными солдатами. И только их использовали в случае личных разборок и дел подразделения. Они были посланы за мной неспроста.

Едва пошатываясь на корточках от порывистого ветра, я не смела даже вздохнуть. Ветки кустарника лезли в лицо, щекотали шею, цепляли волосы, но любой шорох или хруст — и я ощущу на себе всю силу «первичников» — самых отменных убийц в мире. Они не станут церемониться, не станут слушать, и уж тем более не позволят мне закончить начатое. Их задача была ясна как день, и именно она была их приоритетом.

Коннор указывал солдатам куда-то за ворота. Никто из них не видел меня, ветер отбрасывал разговоры и голоса мужчин за забор. Кровь в жилах стыла от одного только допущения мысли, что стоит кому-то из них обернуться — и все полетит крахом. Прошла всего одна минута, но я ощущала себя вековой каменной статуей, застрявшей в той позе, в которую и приземлилась с окна. В висках противно пульсировало, желудок сводило от тошноты и страха, и на мгновение мне подумалось, что быть бесчувственной все же лучше. Да, можно влепить противнику оплеуху и ощутить дикий восторг от проделанного, но если жизнь состоит из сплошных страхов и опасений, то лучше предпочесть смерть.

На темную ткань комбинезона упал снег. Глянув в сторону своего плеча, я отметила, как взрыхленный снежный комок уже начинал таять от излучаемого тепло плоти. Волосы колыхались за спиной, точно блестящий водопад, и я, осознавая насколько близко нахожусь от своего будущего, подняла голову вверх.

Окно было открыто настежь. Капитан Фаулер смотрел на меня суровым, непоколебимым взглядом, изредка посматривая в сторону солдат. Под его руками, опирающимися на заснеженный внешний подоконник, хрустели снежинки, стаивая и скапывая на мои плечи. Синий темный галстук колыхался в такт ветру.

Все внутри похолодело. Я могла лишь смотреть в эти темные суровые глаза, чувствовать, как стучит сердце, как все тараканы в голове попрятались по углам. Любой шорох или слово могло привлечь внимание ненужных людей, и потому мой рот был закрыт в немой мольбе. Он сдаст меня. Сдаст со всеми потрохами, вот он сейчас выпрямится и окликнет бойцов, укажет на мое присутствие, отправит покорять хирургический стол и бездну тишины и мрака. Сердечный орган, возможно, в последний раз делало свою чечетку. Мое общение с Фаулером ограничилось лишь первой встречей в его кабинете, но даже тогда холодный, требующий работу, рассудок выплевывал из себя не самые лестные слова в адрес чернокожего капитана. Я не была на хорошем счету. Я вообще на счету не была. Джеффри Фаулер смотрел в мои глаза, и с каждой секундой, казавшейся вечностью, все сильнее суровел и суровел. В какой-то момент наша взаимная молчаливая беседа достигла своего пика. Капитан аккуратно выпрямился и, укоризненно глянув мне в лицо, тихо закрыл окно.

Напряжение внутри, словно тиски сжимаемой горло смерти, отпустило. Закрыв глаза, я сосчитала до трех и вновь посмотрела в сторону солдат. Мужчины, коротко кивнув андроиду в знак благодарности, направились за ворота, свернув тут же налево. Коннор двинулся следом, однако поворачивать не стал. Его пиджак откидывало порывами морозного ветра, волосы вяло колыхались. Через несколько секунд территория участка опустела. Солнце готовилось ко сну.

Прятаться больше не имело смысла. Капитан меня видел, и вряд ли он вот так просто вернулся в свой кабинет. Воображение рисовало его стоящим у окна, смотрящим на самые безумные безумства, когда-либо происходящие в его участке. Свихнувшиеся андроиды, наступающие на пятки правительству своими митингами, драки между полицейскими и агентами ФБР (причем в явном перевесе первого), сбегающий солдат, в чьих жилах не должно присутствовать ни намека на эмоции. Полицейский департамент медленно превращался в дом для душевнобольных, возможно, капитан уже жалел о своем решении не выдавать меня коллегам. А возможно, это было самым правильным решением в его жизни.