В купальне его никто не потревожил. У тех же служек Джованни позаимствовал гребень и расчесал мокрые волосы, которые немедленно завились мелкими кольцами вокруг шеи. Ощущение отвоёванной свободы пьянило, он прошелся по саду, вдыхая прохладный воздух, еще не согретый яркими лучами солнца, показавшего свой лик над крышами города. Гийом, сохраняя натужное молчание, присоединился к нему только во время утренней трапезы, а потом решил не участвовать в беседе с отцом Бернардом, предпочитая сидеть поодаль и разглядывать миниатюры в псалтыри. А Джованни, как прилежный ученик, пересказал всё, что знал о лжеапостолах, и выслушал, как именно нужно вести допрос подозреваемого в этой ереси: какие вопросы задавать и как склонять к большей откровенности, запутывая в собственных утверждениях. Потом инквизитор попросил переписать несколько документов, записанных беспорядочно на разных листах, сведя их в один общий, чем юноша и занимался всё время от обеда до времени их вечерних занятий с Гийомом.

Гийом продолжал молчать, отстранённо и сосредоточенно перебирая руками палки, прокручивая ими незримые петли в воздухе. И было не совсем понятно, какие мысли при этом путешествуют внутри его сознания, но, вернувшись в келью с заходом солнца, Джованни увидел, что их лежанки вновь раздвинуты по стенам.

В последующие дни отец Бернард отправил их разбирать архивные записи своих предшественников, на которые у него самого не хватало сил. Документы обычно привозили из тюрьмы и складывали высокими стопками в одной из комнат монастыря. Иногда эти кучи рассыпались, но монахи, не столь щепетильно относившиеся к порядку, просто заново собирали, укладывая один на другой в полном беспорядке. Теперь же отец Бернард распорядился позвать плотника и сделать полки. Гийом приносил сшитый или разрозненный фолиант, Джованни пробегал глазами первые строки и перекладывал в правильную стопку: катарская ересь, вальденская ересь, и та и та, остальные ереси. Собрание катарской ереси ширилось и разрасталось, но отец Бернард не спешил со следующей лекцией, помогая своим присутствием и наблюдая за проводимой работой, иногда высказывая похвалу усердию.

В первые два дня Джованни ещё испытывал чувство стыда за то, что резкими словами оттолкнул от себя нормандца, поглядывал украдкой, пытаясь уловить в напряженных чертах лица какую-то иную эмоцию, что тому не безразлична их ссора, но тот не становился прежним: мягкость движений, теплота и заботливое участие исчезли, превратив Гийома в холодную статую, которая была способна односложно отвечать, когда это требовалось. Джованни пришлось подавить в себе желание вызволить нормандца из сложенных крепко оков и обратить всё своё внимание на отца Бернарда, проявляя усердие в предложенной работе, не сводя глаз с его фигуры, поскольку добрая воля инквизитора сейчас была намного важнее для его существования. Юноша очень надеялся, что пройдёт время, и святой отец наконец примет решение о снятии отлучения и даст покой его многострадальной душе.

***

— Ты как солнечный лучик, весь светишься изнутри, — внезапно произнёс отец Бернард, склоняясь над ним, наблюдая, с какой тщательностью складывает Джованни буквы в слова, — но нам нужно обсудить один важный вопрос…

«Неужели сейчас?» — Джованни поднял на него взгляд, полный надежды.

— Братия жалуется… — произнес инквизитор, выдержав паузу, — что ты слишком явно смущаешь их умы.

— Чем же, святой отец? — душа Джованни ушла в пятки, а по спине прошелся неприятный холодок.

— Мы держали совет с нашим настоятелем и пришли к выводу, что если Господь создаёт совершенство в каждой вещи, более или менее благое, как писал брат наш Фома из Аквины, то перед собой мы сейчас видим вещь совершенную, и этим ум наш смущён, и не знаем мы, как ее оценить. И в деле этом мы должны полагаться на волю нашего Творца, ведь он постоянно испытывает нас и в страстях, и в вере. Мы решили объявить братии, что ты дан нам для такого испытания, чтобы отделить стойких от слабых, и посему мы прекратим все наши споры, но я тебе настоятельно рекомендую вести себя скромно.

— Вы хотите… — язык Джованни присох к нёбу, опять его внешность нависла над ним проклятием, — чтобы я покрыл голову калем и не поднимал от пола своего взгляда? Или сотворил с собой иное уродство?

— Нет, что ты! Разве имеем мы право портить то, что создано Господом? Украшательство себя — это грех, но в твоём случае вы с Гийомом больше не будете посещать общую трапезную или праздно гулять, не будучи приставленными к работе. Он будет приносить еду в вашу келью. А ты не будешь больше выходить из нее, не прикрыв голову капюшоном. Я же постараюсь держать тебя подальше от братии, поскольку со следующей недели меня ждут дела в суде, и ты будешь сопровождать меня с раннего утра до позднего вечера.

— Хорошо, святой отец, как скажете, — пролепетал Джованни, разочарованно подавляя свои надежды на скорое прощение.

***

— Господин де Мезьер прислал письмо, что благополучно добрался до Парижа, но задержится дольше, чем того требуется, — проронил Гийом, не поднимая глаз от глиняной миски с похлёбкой, аккуратно орудуя ложкой, сидя напротив Джованни. И опять исчез сознанием внутри себя. Неудобное чувство стыда снова царапнуло прямо в сердце. Доброго и живого нормандца не хватало в окружающем мире, а внутреннего света, источаемого Джованни, было явно недостаточно. Он отставил свою миску с похлёбкой на стол и уперся ладонями в колени Гийома, наклоняясь к нему, стараясь уловить его взгляд. Рука с наполненной ложкой замерла над миской и задрожала.

— Посмотри на меня! — потребовал Джованни, встречаясь с холодным серым цветом северных глаз.

— Не надо, — сказал нормандец. — Ты прав во всём…

— Не совсем! — убежденно ответил юноша. — Я оттолкнул тебя. Запретил являть чувства, и не имел на это права. Если твоя обида настолько велика, ударь меня, но не закрывайся в себе.

Гийом опустил ложку в миску и залепил ему пощёчину со всей силы. Джованни охнул, дёрнулся и схватился за щёку, но заставил себя опустить ладонь вниз:

— Ещё, если не полегчало… — и получил новый удар, заставивший мотнуть головой в сторону. Щека горела, на глаза навернулись слёзы, но он опять повернулся к Гийому, впиваясь в него взглядом. — Хочешь ещё?

Тот занёс руку для удара, Джованни инстинктивно зажмурился, и почувствовал, как нормандец, прихватив его за шею, притянул к себе, уткнувшись своим лбом в его:

— Я никогда не видел в тебе шлюху. Никогда! Я хорошо помню чувство обреченности и омерзения, когда мой хозяин в очередной раз призывал меня к себе и заставлял прогнуться, чтобы ему было удобнее меня насиловать или пытать. Разве могу я пожелать другому того же?

— Прости меня… я часто плохо думаю о людях. Всех считаю похотливыми лжецами. Таких слишком много было на моём пути. Перестал различать… — Джованни шумно задышал, испытывая горечь от собственных переживаний. — Вернись, пожалуйста, стань таким, как прежде! — он потянулся к нормандцу губами, стремясь растопить своим жаром тот толстый лёд, что застыл между ними, и испытал радость от ответного поцелуя.

========== Глава 5. Моя роза в чужом саду ==========

Открыв глаза, разбуженный звоном колокола, Джованни сначала не мог понять, что с ним не так. Рядом завозился Гийом, перекатываясь с боку на бок и разминая мышцы, уставшие от жесткого ложа, потом приподнялся на локтях, повертел головой, склоняя шею, и было потянулся к своему другу за поцелуем и застыл:

— Сильно болит? — Гийом коснулся его щеки. — Может, сходим к лекарю?

Джованни охнул и схватился за челюсть. Всё-таки рука у нормандца была тяжелой, и бил он вчера по-настоящему, со всей одури, опьяненный обидой, теперь скула саднила, а весь край абриса лица неестественно увеличился, потерял чувствительность снаружи, но раздраженно зудел изнутри.

— Хочешь знать, легко ли мне улыбаться или целовать тебя? — с трудом проговорил юноша, подмечая, что один угол рта его не слушается. — Я вчера как-то не обратил внимания. Перетрудился… вот и результат!