Литмир - Электронная Библиотека

Строительство особняка в Нёйи и переезд Джулиуса в Париж вызвали множество пересудов и настоящий ажиотаж. Джулиус по-прежнему был важной персоной, к тому же сказочно богатой. Как только стало известно, что он переселился в Париж, ему посыпались приглашения – его звали всюду, принять его у себя желали представители всех сословий и классов. Им нужны были только его деньги, и он, привыкший за столько лет к подхалимству, лести и повсеместному восхвалению, снова начал выходить в свет, посещать званые обеды, ужины и светские рауты – без интереса и желания общаться с себе подобными, но просто из гордости. Он боялся, что в противном случае про него скажут, что он старик, что его жизнь окончена.

Джулиус Леви выдохся, сдался?

Нет, никто не посмеет так говорить про него!

Итак, он тщательно одевался, затягивал корсет, молча целый час страдал под сильными пальцами массажистки.

Днем он отдыхал, чтобы вечером не переутомиться. Эта новая, ненавистная ему усталость теперь всегда была тут как тут. Иногда она наваливалась на него во время званого ужина или какого-нибудь приема – неодолимая сонливость словно пеленой окутывала разум, и он боролся с ней, зная, что она мешает ему ясно мыслить, делает его сердитым и раздражительным, не позволяет поддерживать умный разговор.

Усталость затягивала его, как трясина, притупляла ум и восприятие, от этого он становился не Джулиусом Леви, а стариком, который слишком плотно пообедал и хочет поспать. Всего лишь скучным стариком.

Нет, нельзя позволять уму блуждать, надо показать этим людям, что он все тот же Джулиус Леви. Он заводил разговор на какую-нибудь злободневную тему, старался высказывать такие же интересные суждения, как и раньше. Собеседники вели себя с ним вежливо и тактично, однако чутье подсказывало ему, что у него не получается удержать их внимание. Они натянуто улыбались и смотрели куда-то мимо него.

Тогда он делал вид, что занят едой, а сам размышлял, где дал слабину, почему его слова не достигли цели, и понимал: что-то изменилось в нем самом, ушло безвозвратно.

Гости болтали друг с другом, не интересуясь его мнением. Он сделал вывод, что это новое поколение такое: равнодушное и грубое. Глупцы.

А женщины, женщины как изменились! Манеры отвратительные, думают только о себе! И ведь даже не пытаются притворяться, что слушают, а сразу сбегают под каким-нибудь предлогом, например якобы желая потанцевать. Он больше не танцевал – сидел с какой-нибудь невыносимой старой матроной, сопровождающей молодую особу, не понимая, что он вообще здесь делает, такой нарядный, с цветком в петлице, вместо того чтобы пойти спать.

Он коротал время, размышляя об отношениях между окружающими. Вон та кудрявая девушка с красивыми ногами танцует с юношей, они любовники? И что они делают, когда остаются наедине? Холодна она с ним или мила? Он представлял их в минуты близости, и от этого у него по телу бежали мурашки – давно забытое приятное ощущение. Хотел бы он понаблюдать за этими двоими из-за штор.

Разум его блуждал, рисуя эту картину, добавляя то одну деталь, то другую, он начинал клевать носом, все виделось как в тумане, и вдруг над ухом раздавался чей-то голос:

– Добрый вечер, сэр Джулиус…

– Хм… А? Кто? Что? О, как поживаете? Рад видеть, – бормотал он, резко просыпаясь, а сам думал: «Да кто это, черт возьми?»

После нескончаемого вечера он возвращался в «Крийон», снимал корсет, отшвыривал одежду, ложился в прохладную уютную постель с грелкой у ног и думал, что сон – единственное удовольствие, что осталось в мире. Сон, а еще еда и питье. Строго следовать предписанной врачом диете у него не получалось, это требовало слишком больших усилий.

Еда была удовольствием, без которого он не мог обойтись.

Вскоре званые ужины и приемы стали интересовать его исключительно из-за блюд, которые предполагалось на них отведать. Люди вокруг казались бледными и безжизненными в сравнении с яствами на тарелке и вином в бокале. Еда приносила хоть какое-то удовлетворение.

Во время еды не нужно было разговаривать и производить на кого-то впечатление. От всех этих разговоров и стараний он слишком уставал. Он пристально следил за сменой блюд, едва слушая болтовню соседа, которая больше походила на жужжание мухи над ухом, и однажды не ответил гостю напротив, когда тот спросил его, почему франк упал в цене. Сейчас подадут что-то с густым соусом. Пахнет аппетитно, а на вкус наверняка еще лучше! Он попросил у официанта еще соуса и принялся смешивать его с мясом, орудуя вилкой.

– Франк упал в цене, друг мой, – начал он, отправляя кусок мяса в рот. – Из-за… потому что…

Он умолк, задумавшись, а потом возобновил пространное и путаное объяснение, но собеседник уже разговаривал с какой-то женщиной. Джулиус Леви положил вилку и оглядел стол, ища, куда официант поставил соус. По телу разливалась приятная сытость – единственное ощущение, которое теперь было для него важным. Затем он подавил отрыжку и потянулся за бокалом. Пригубив вино, он заметил, что на него смотрит молодая женщина: хорошенькая, белокурая. Он улыбнулся ей, приподняв брови. Он с ней потом поговорит. Миленькая, его тип. Женщины по-прежнему заглядываются на него. Они знают… Он продолжал улыбаться, представляя, что могло бы произойти между ними. Он покажет ей кое-что, с ним она почувствует себя живой.

Он поднял бокал, кивнул ей и, оглянувшись, поискал глазами официанта.

– Принесите еще соуса.

Меж тем девушка спрашивала у своего спутника:

– Кто этот старый еврей, который ест с такой жадностью? Уставился на меня зачем-то.

– Это Джулиус Леви – один из богатейших людей в мире. Говорят, невыносимый зануда.

– Смотри, – продолжала она. – У него соус по подбородку течет.

Джулиус слышал каждое их слово, сердце в груди будто бы сжала невидимая рука и ворочала им туда-сюда. Кровь ударила ему в голову, он покраснел до кончиков волос, но продолжал улыбаться, делая вид, что перемешивает еду на тарелке. Соус жег ему язык, глаза слезились. Он положил вилку и схватил кусок хлеба.

Неожиданно Джулиус почувствовал себя очень старым. Как же он устал!

Сначала Джулиус Леви намеревался устраивать в своем дворце приемы. Ему представлялись грандиозные ужины, огромные залы, заполненные гостями, а в центре всего этого великолепия он сам, мысленно улыбающийся от сознания, что ему все завидуют.

Теперь же он решил, что не хочет ничего этого, кое-что заставило его передумать. Подслушанный за ужином разговор, слова, не предназначавшиеся для его ушей, глубоко засели в голове. Забыть их никак не получалось. Он презирал этих людей, ненавидел за их пустые умишки, глупые и бессвязные мысли. Их бы несказанно обрадовал его провал. В ногах у него будут валяться, только чтобы попасть к нему в гости, а потом примутся злословить и хихикать у него за спиной. Нет уж, не доставит он им такого удовольствия! Он будет жить во дворце один, с прислугой, затворится от всего мира, и пусть только попробуют прорваться к нему!

Им останется только представлять внутреннее убранство дворца и то, как он живет в нем, словно император, купаясь в роскоши, недоступной простым смертным, – странная и загадочная персона, окруженная мистическим ореолом, вызывающая трепет и благоговение, возвысившаяся над человечеством, подобно божеству. И никто никогда не сможет приподнять эту завесу тайны.

И вот, когда дворец был готов, Джулиус перешел к такому образу жизни, который когда-то казался ему невозможным и непредставимым. Относясь ко всем с подозрением и не терпя критики, он закрылся в стенах своего удивительного особняка и вознамерился придерживаться полного уединения. Сначала оно казалось ему противоестественным и пугало своей новизной, но затем он стал относиться к нему как к убежищу и ширме, скрывающей его от любопытных и недоверчивых глаз публики, которую он к тому времени возненавидел.

Этот новый период жизни стал для него чем-то вроде спектакля, в котором он играл свою роль – главную и единственную.

64
{"b":"648687","o":1}