Он у своего дома, дверь открывается, автомобиль уезжает. Теперь подняться наверх, нет, помедленней, спина болит, да еще с правым коленом что-то, надо будет наведаться к Исааксону… Вот и его покои, ужин накрыт.
– Убирайся, сам справлюсь. Где мисс Габриэль?
– Не могу сказать, сэр.
– Так пойди и найди ее.
Вот, так-то лучше, халат и тапочки, бокал шампанского, холодная семга, ранняя клубника из Грэнби.
– Мисс Габриэль нет дома, сэр Джулиус.
– А, ладно.
Где ее черти носят? Снова на танцах, всегда эти чертовы танцы. Что она в них нашла? До чего же глупое занятие – скакать по комнате. Тоска зеленая. Откуда столько энергии, ни минутки посидеть спокойно не может. Все время куда-то бежать надо. Совсем как он в ее возрасте. Возрасте? Да, ничего хорошего, двадцать пять и шестьдесят. Ладно, сколько можно об этом думать… Забавно, как человек меняется: надоедает все, что так нравилось десять лет назад. Как же приятно посидеть в кресле у камина; май нынче холодный, без огня не согреешься, и ужин был вкусный. Но почему Габриэль не пришла? Полночь, час ночи, два, что ж, он еще подождет, потребует ответа. Нет, сил нет, совсем нет. Голова Джулиуса склонилась на грудь, газета выпала из рук, он громко захрапел…
Вздрогнув, Джулиус проснулся от шуршания автомобильных шин под окном. Чертова девчонка! Четыре утра. Он поднялся с кресла, на негнущихся от долгого сидения ногах подошел к окну и выглянул из-за шторы. У входа в дом автомобильчик с крытым верхом. Приехала – вон ее плащ белеет внутри. Почему, черт побери, она не выходит из машины? С кем разговаривает? Две минуты, три, пять, восемь… черт, черт, что они там делают, почему она не выходит? Почему? Он дернул штору похолодевшими пальцами. Несколько раз нервно облизал губы, сглотнул. Наконец дверца автомобиля открылась, из него вышла Габриэль. Выражение лица не разглядеть. С ней какой-то парень, Джулиусу не хотелось знать, кто он. У крыльца Габриэль обернулась, придерживая плащ, парень взял ее лицо в свои ладони и поцеловал. Габриэль рассмеялась, запрокинув голову. Потом притянула парня к себе за шею, поцеловала. Они поднялись на крыльцо и скрылись за колоннами.
Джулиус тихонько вышел из комнаты, пересек коридор и остановился наверху главной лестницы. Отсюда будет хорошо видно и слышно. Слуг нигде не было. Теперь он понимал, что это происходит не впервые и наверняка у Габриэль и ее ухажера уже установился какой-то свой ритуал. Он снова сглотнул и провел языком по сухим губам. В замке́ парадного входа повернулся ключ. Джулиус отступил в тень, не отрывая взгляда от темного холла. Он даже непроизвольно открыл рот, чтобы лучше слышать. Хлопнула входная дверь. Габриэль вошла одна. На улице завелся мотор автомобиля – парень уехал. Джулиус отпрянул и протянул руку к выключателю. Холл залило светом. Габриэль испуганно смотрела наверх, теребя в руках сумочку. Волосы ее растрепались, плащ сполз с плеча, приоткрыв бретельку платья.
– А, это ты, – выдохнула Габриэль. – Зачем столько света? Ты меня напугал.
Джулиус ничего не говорил, только пристально смотрел на нее. Его лицо побелело, он дрожал, несмотря на теплый халат.
– Дорогой, ты болен? – сказала она. – Вид у тебя ужасный. Что случилось? Почему не спишь?
Он оглядел ее с ног до головы, будто боясь упустить какую-нибудь важную деталь, а когда она поравнялась с ним на верху лестницы, бросил:
– Дрянь! Дрянь!
Мгновение она изумленно смотрела на него, наверное думая, что он сошел с ума.
– Что, черт возьми… – начала она, но Джулиус не дал ей закончить:
– Я тебя видел. Из окна. С каким-то сопляком. Вы сидели в машине восемь минут. Я засек время. Целых восемь минут! А потом ты вышла, и он тебя поцеловал. Шлюха!
Габриэль разразилась смехом:
– Боже мой, и только-то? Я-то думала, тебя от боли перекосило. Лицо вон даже серое. Ложись спать и не говори ерунды.
– Нет, ты меня не одурачишь. – Он схватил ее за руку.
Габриэль вырвалась.
– А вот так не надо, – огрызнулась она. – Ты что, пьян? В жизни не слыхала такой чепухи.
– Пошли в мою комнату, – велел он. – Я не шучу.
Габриэль пожала плечами и, выключив свет в холле, последовала за ним.
– Я устала, – заявила она. – С десяти часов танцевала. Спать пойду.
Он втащил ее в комнату и захлопнул дверь.
– И как давно это продолжается?
– Что продолжается? – переспросила она. – К чему вся эта драма?
– Не смей мне так отвечать, – сказал он.
– Буду отвечать, как захочу, – огрызнулась она.
Он схватил ее за запястья:
– Почему ты позволила ему тебя поцеловать?
– Потому что мне нравится, – ответила она.
– А раньше он тебя целовал?
– Не-а. Я вообще с ним только сегодня познакомилась.
– Ты целовалась с мужчиной, с которым только что познакомилась?
– Да, дорогой.
– А другие мужчины целуют тебя?
– Да. Если они мне нравятся.
– В губы?
– Да, куда ж еще?
– Не играй со мной, – сказал он. – И как давно ты целуешься с мужчинами?
– О, дорогой, я правда не помню. Наверное, еще с войны.
– С парнями на танцах?
– Да.
– И это происходит всякий раз, когда ты куда-нибудь идешь?
– По-разному. Ну что ты ведешь себя как последний идиот! Я спать хочу.
– Позволяешь им только поцелуи или больше? – продолжал он.
– Что значит «больше»?
– Сама знаешь.
– О, да не сплю я с ними, если ты про это.
– Ждешь, что я тебе поверю?
– Ну да.
– А почему я должен тебе верить?
– Потому что я бы не стала тебе лгать, – ответила она. – Если мне будет кто-то нужен, я тебе скажу.
– Дрянь! – Джулиус сел и провел дрожащей рукой по губам.
Габриэль внимательно смотрела на него.
– А тебе-то что за дело до всего этого?
– И как мне теперь жить, если я не смогу тебе доверять ни днем ни ночью? – сказал он, будто не слыша ее.
– Хочешь строить из себя дурака, пожалуйста, мешать не буду, – сказала Габриэль, пожав плечами, а потом добавила: – Ты же знал, что это когда-нибудь случится. Мне почти двадцать пять, у меня своя жизнь.
– Нет, – медленно произнес он. – Не говори так. Ты – часть моей жизни!
– Не кричи, слуги услышат, – шикнула она, потом взяла сумочку со стола. – Я иду спать, все это меня уже порядком утомило. У тебя, наверное, был плохой день. Проспись, и станет лучше.
Она направилась к двери.
– Габриэль, – позвал он. – Габриэль…
Она обернулась и покачала головой:
– Нет.
Он мрачно смотрел на нее, грызя ногти и испытывая ненависть.
– Я запрещу тебе выходить из дома, – пригрозил он. – Будешь все время под присмотром, так чтобы ни с кем не оставалась наедине. Даже не пытайся меня одурачить, еще никому это не удавалось. Смотри у меня.
Какое-то мгновение она, прищурившись, глядела на него, съежившегося в халате, кусающего ногти, сгорбленного, с выпирающей над воротником шеей, взъерошенными седыми волосами.
– Знаешь, что с тобой такое? – бросила она. – Ты стареешь.
И вышла из комнаты.
Джулиус сидел в кресле, уставившись в закрытую дверь; сидел и ждал, застывший и онемевший, не чувствуя в себе сил добраться до постели; ему казалось, что из темноты на него смотрят лица, из углов доносится шепот и он больше не Джулиус Леви, а путник, который взобрался на вершину горы, и теперь ему предстоит спуститься в разверзшуюся внизу темноту. Белые облака уплыли, музыка в вышине смолкла, ворота заветного города закрылись. Сидя в одиночестве в своей комнате, он осознал, что его жизнь больше никогда не будет спокойной и радостной, его ждут страдания и днем и ночью. Все увиденное и услышанное сегодня вечером будет терзать его, повергая в невиданный доселе ужас, и не будет ему покоя, пока он не сокрушит и не скроет надежно в вечности свое собственное творение, ибо есть два пути: либо завладеть им навсегда, либо низвергнуть его туда, откуда оно явилось.
Последующие недели были ужасающе однообразны. Дни проходили чередой, и Джулиус ни на минуту не мог избавиться от овладевшего им горького отчаяния. Отныне он должен наблюдать, подстерегать и подслушивать, не гнушаясь никакими методами. Вскрывать над паром конверты с письмами, просматривать ее вещи, сидеть, затаившись, у приоткрытой двери, ходить крадучись ночью по коридору, прислушиваясь к звукам из ее комнаты.