Габриэль казалась себе вязанкой хвороста, к которой поднесли горящую спичку и теперь наблюдают за тем, как ее пожирает пламя.
– Нравится? Или хочешь, чтобы поскорее закончилось? – спросил ее Джулиус, когда она проходила рядом.
– Хочу, чтобы никогда не кончалось, – рассмеялась она, мотая головой, испугавшись, что смолкнет музыка и наступит полная тишина, погаснут огни и начнется ослепительно-белый день, исчезнут танцующие парочки – и повсюду воцарится угрюмое безмолвие, а она вновь останется наедине со своим беспокойством, недовольством и неспособностью решить, чего она хочет.
Завтра все пойдет по-старому, только теперь будет еще скучнее. И в то же время ей хотелось, чтобы праздник поскорее завершился, иначе этот шум и звон ее доконают – она выйдет перед всеми и закричит.
Все закончилось неожиданно: зазвучала барабанная дробь и в небо взвилась последняя малиновая звезда. Шумная, веселая толпа замерла при звуках «Боже, храни короля!».
Сумасшедший бал, который Джулиус Леви подарил своей дочери, завершился так же внезапно, как начался: оркестры замолчали, гости исчезли, будто их и не было, притихшие дом и сад казались зловещей обителью призраков.
Габриэль поежилась от предрассветной прохлады. Рейчел, Джулиус и она молча спустились к ожидающему у причала катеру, который должен был доставить их на борт «Странницы».
Величественная белая яхта отчетливо выделялась на фоне серого неба.
– Нам принесут кофе в рубку, полюбуемся рассветом, – сказал Джулиус.
Ему никто не ответил. Рейчел смотрела на Габриэль, стоявшую с закрытыми глазами у борта катера.
– Устала? – спросила Рейчел.
Габриэль шевельнулась и открыла глаза.
– Нет, – медленно произнесла она. – В жизни не была бодрее.
– Почему же глаза закрываешь? – продолжала Рейчел.
Габриэль не ответила.
Катер причаливал к трапу. Джулиус что-то напевал себе под нос.
– С закрытыми глазами острее все чувствуешь, да? – рассмеялся Джулиус, но его никто не поддержал.
Глядя на посеревшее лицо Рейчел, Джулиус подумал, что, наверное, ей опять нездоровится.
Они поднялись на борт и прошли в рубку.
Джулиус велел стюарду принести кофе.
Рейчел опустилась на канапе и поплотнее запахнула накидку, прижав меховой воротник к горлу. Она озябла после короткой поездки на катере, в боку не унималась ноющая боль. Рейчел казалось, что одолевшая ее слабость – не просто усталость, а полная капитуляция главнокомандующего, который, проиграв решающее сражение, опускает разорванное знамя и обращает свой меч против себя. У нее было такое чувство, что она долгое время ждала этой минуты, возводила укрепления, но в душе всегда знала, что они падут.
Габриэль неподвижно стояла в дверях, прислонившись спиной к косяку; ее профиль вырисовывался на фоне неба.
Ночное наваждение ушло, чары рассеялись и потеряли над ней власть. Она вольна поступать, как ей хочется. Она снова свободна, но по-новому. Да, какое-то время она ощущала беспокойство и беспредельную грусть, но теперь ей снова весело; она больше не боится.
Отныне все в ее жизни будет происходить по ее воле и желанию.
Она выйдет победительницей и никому не позволит командовать ею. Ничто не причинит ей боли. Она будет ходить, куда захочет, делать то, что пожелает, и возьмет от жизни все, что ей причитается. Они с папа́ – две ветви одного дерева. Он испытывал ее на прочность и считал, что победа за ним. Думал, что одержал над ней верх. Что ж, пусть думает так, пока ей это удобно. Она будет держать его возле себя и брать от него силу; его жизнь – ее жизнь, его плоть и кровь – ее плоть и кровь, но он больше не главенствует над ней. Не понял, что сам уже давно у нее в руках. Когда две силы борются за превосходство, одна из них будет страдать, одной будет больно. В таких отношениях, как у них, по-другому не бывает. Она и папа́. И больно будет ему. Это осознание пришло к ней, когда она стояла и смотрела на волны. Прежняя жизнь осталась позади, как остается в прошлом детство с его игрушками.
Поднявшийся в рубку стюард поставил на стол кофейный поднос и ушел.
Джулиус методично разлил кофе по чашкам. Он больше не скрывал улыбку, будучи совершенно уверенным в своем будущем, слепо веря в свой успех. Он следил за им же созданной ситуацией с намеренным, жестоким любопытством, чувствуя напряжение, повисшее между ними троими – сидящей на канапе Рейчел, стоящей у двери Габриэль и им самим, разливающим кофе в чашки. Больше нет стен, за которыми можно спрятаться. Он раздал чашки, и какое-то время все молча пили кофе. Джулиус знал, что Рейчел заговорит первой. Она будто была призвана сыграть определенную роль в его пьесе. Вот она поставила чашку на блюдце, значит, сейчас заговорит. Однако он не был готов к тому, что она сказала:
– Джулиус, ты наверняка догадываешься, чем я больна. Я тебе до сих пор ничего не говорила, потому что все еще надеялась, нет, не на выздоровление, а на то, что ты вернешься ко мне. Теперь же вижу, что это невозможно.
Ее голос звучал совершенно спокойно, она тщательно подбирала слова, говоря так, будто обсуждает какую-то тему, не имеющую отношения лично к ней. Какое-то мгновение она молчала, призывая на помощь все свои силы, чтобы произнести ненавистное слово.
– У меня рак, – наконец сказала она.
Джулиус и Габриэль резко обернулись и уставились на нее, Габриэль – с широко раскрытыми глазами, Джулиус – с недоверием.
– О нет, – сказала Рейчел, слабо подняв руку в протестующем жесте. – Я не выдумываю. Какой смысл? Я не настолько глупа. Может, ты и считал меня такой, Джулиус, но ты ошибался.
Он не слушал, что она говорила, уловив из всего сказанного лишь одно слово.
– Рак? – переспросил он. – Кто тебе это сказал? Исааксон? Может, ошибся? Ты уверена? И как давно?
Потом по ее улыбке и движению плечом понял, что она говорит серьезно, и у него вырвался единственный вопрос, который сейчас имел для него значение.
– Рак! – повторил он. – Это заразно?
Она не смотрела на него, чтобы не видеть страха в его глазах. Не хотела презирать его.
– Папа́! – возмущенно вмешалась Габриэль. – Какая разница? Имей сострадание. И не делай из себя посмешище, ради бога! – Она снова посмотрела на мать. – Мне ужасно жаль. У меня никогда ничего не болело, должно быть, это так страшно. Мне правда очень жаль. Можно что-нибудь сделать?
– Это зависит от вас с отцом, – ответила Рейчел.
– О, конечно, с папиными связями у тебя будут лучшие доктора и лекарства в мире, – сказала Габриэль. – Должно же быть что-то в Германии или Швейцарии, ну не знаю, почему-то всегда эти две страны на ум приходят, но, конечно… – Она осеклась под пристальным взглядом Рейчел.
– Деньги твоего отца мне не нужны, – отрезала та. – Ты прекрасно понимаешь, что я не это имела в виду. Не надо уходить от темы.
Габриэль замолчала. Если матери не нужно ее сочувствие, что ж, ее дело. Пусть страдает одна, а затеять ссору у нее не получится.
– Я и не собиралась уходить, – сказала Габриэль, теряя интерес к разговору. – Не понимаю, при чем тут я. Это ваши с папа́ дела.
Она снова отвернулась, давая понять, что ни в каком споре участвовать не будет, и сделала вид, что этого всплеска антагонизма между ними не было.
Она вновь прислонилась к косяку двери и принялась смотреть на серебристые и пурпурные рассветные блики на воде.
Рейчел поглядела на мужа:
– Итак?
Но даже теперь, рассказав им все, Рейчел знала, что не она главная героиня этого спектакля и никогда ею не была. Вопрос ее недуга робко коснулся сгустившейся, напряженной атмосферы между ними троими, затронул ее внешние слои и беспомощно ждал, когда на него обратят внимание и соизволят впустить. От нее снова отмахнулись, отвели ей роль зрителя, чьей-то жалкой тени, наблюдающей за безмолвной дуэлью между двумя родственными, но противоборствующими сторонами. Они жили своей собственной жизнью в какой-то иной плоскости, искали ответы только на свои вопросы, не замечая ее, устремив взгляд куда-то к облакам. Для них она уже была мертва. Рейчел поняла, что ответа не будет. Она поднялась с канапе, ослабевшими пальцами придерживая у горла накидку, прошла мимо Джулиуса и Габриэль, как если бы и вправду была призраком, каким сама себе казалась, и осторожно, почти на ощупь удалилась в свою каюту, как удаляется бесплотный дух в свой собственный мир.