Она слегка повернула голову, подставляя шею его поцелуям, и улыбнулась.

— Потому что… поначалу не была уверена. Я поняла чуть позже…

— Продолжай… — губы Люциуса оставляли на нежной коже шеи горячие чуть влажные следы.

— Ну… понимаешь, когда…

— И когда? — с легкой насмешкой протянул Малфой. — Может, и понимаю, но хочу услышать от тебя.

Гермиона тихонько засмеялась, когда его язык медленно заскользил по ключице.

— Я поняла это, когда мы… Когда ты взял меня… в кабинете, после музея. Свирепый и разъяренный, — ее голос уже звучал глухо и даже слегка прерывался от нарастающего с каждым мигом вожделения.

— М-м-м… — протянул Люциус, ненадолго отрываясь от ее тела. — Помню-помню…

Он уже расстегнул пуговички блузки и восхищенно замер, обнаружив, что на Гермионе нет бюстгальтера. Однако ничего делать дальше не спешил, заставив наконец ее мучительно застонать: хотелось продолжения ласки! И только насладившись этим нетерпением, Малфой наклонился и втянул сосок в горячий жадный рот. Гермиона радостно выгнулась навстречу его губам и, уже теряясь в ощущениях, все же проговорила:

— Люциус, а ты?

— А что я?.. — глухо переспросил тот, продолжая ласкать грудь языком.

— Когда ты… — снова застонав, она прижала его голову к себе чуть сильней, но закончила фразу: — Когда понял, что… ну, понял про меня все… в самый первый раз?

Прервавшись, Малфой поднял голову и посмотрел ей в глаза. Брошенному соску сразу же стало неприятно холодно, но любопытство в Гермионе горело сильнее вожделения.

— Неужели сама не догадываешься? — голос Люциуса был удивительно мягок, но серьезен.

Она покачала головой.

— Может быть… После концерта, когда нес меня… Нет, не знаю…

Люциус загадочно улыбнулся и, обхватив ее лицо обеими руками, поднял его к себе. Он пристально уставился на Гермиону: так, что она даже слегка занервничала, почувствовав себя дурочкой. Но взгляд проникал, казалось, в самую душу.

— Гермиона, я понял, что влюблен в тебя как мальчишка с того самого момента, как ты подняла на меня глаза, натолкнувшись в магазине.

Ошеломленная, она едва смогла выговорить:

— То есть… еще во «Флориш и Блоттс»?

— Да, глупенькая моя девочка, конечно…

Удивленная донельзя, Гермиона почувствовала, как щеки ее багровеют, и смущено опустила голову, которую Малфой тут же прижал к своему плечу. Какое-то время они молчали, но потом он отстранился и, ухмыльнувшись, приподнял бровь.

— Ну а теперь… могу я, наконец, продолжить?

На что Гермиона впилась в его губы поцелуем, а потом легонько подтолкнула голову Малфоя вниз, снова направляя его к заждавшемуся соску.

И он горячо прильнул, ласково касаясь сморщенной ягодки губами и языком, и не используя зубы, как делал это обычно. Потом перешел ко второй. И сегодня Гермионе этого было достаточно — сегодня ей нужна была нежность, а не страсть. Уже скоро она почувствовала, как начал пульсировать клитор, и невольно слегка раздвинула ноги. Ловкие, проворные мужские пальцы тут же скользнули в трусики и нашли его — влажный и воспаленный от вожделения. Гермионе казалось, что все тело горит, а Люциус продолжал и продолжал мучить ее неспешными, мягкими, изысканными ласками, желание потеряться в которых было невероятным.

Оставляя дорожку поцелуев, он медленно опускался вниз, и Гермионе казалось, что она тает от этих горячих прикосновений. Громко застонав, она толкнула светловолосую голову еще ниже, туда, где жаждала его ласк сильней всего.

Малфой послушно опустился, попутно снимая с нее нижнее белье и приподнимая юбку выше. Отдавшись в его власть целиком и полностью, Гермиона откинулась на спину и тут же ощутила, как его язык скользнул внутрь и неторопливо закружил по плоти, старательно избегая уже почти болезненно пульсирующего клитора. Люциус будто нарочно игнорировал его. Еле заметно дернувшись, она резко втянула в себя воздух и прикусила губу.

Именно тогда он и коснулся набухшего узелка языком, а потом и втянул его в рот. Реакция последовала мгновенно: зажмурившись, Гермиона выгнулась и негромко вскрикнула — чувственный восторг уже подхватил ее своими волнами. Оргазм полыхнул яркой белой вспышкой за опущенными веками, и каждая косточка в теле словно бы растаяла, превратившись в странное желеобразное состояние.

Еще долго она не могла прийти в себя и тяжело дышала, не поднимая головы. И только когда тело перестала сотрясать дрожь, смогла слегка приподняться на локтях и сфокусировать взгляд. Люциус по-прежнему лежал между ее ног, подняв на нее глаза и лукаво ухмыляясь.

Счастливо рассмеявшись, Гермиона снова упала на спину.

— Нет… ты просто… невероятный бесстыдник. В самом деле.

— Судя по твоей реакции, я бы сказал, что тебе очень даже нравится мое… хм… бесстыдство.

Она снова засмеялась.

— И, что особенно примечательно, еще и на редкость высокомерный.

Малфой поднялся на ноги и глянул на нее сверху вниз.

— Ну… а в эту-то мою черту ты отчаянно влюблена, я уверен.

— Ладно, признаюсь: ты прекрасен даже в своем бесстыдстве… — Гермиона тоже поднялась и встала рядом с ним. — Теперь моя очередь… — она потянулась к ремню на брюках Люциуса, но тот сразу же остановил ее.

— Все в порядке. Не нужно. Я хотел насладиться твоим вкусом… и насладился.

Прижавшись к нему, Гермиона приподнялась на цыпочки. Их лица были сейчас близко-близко: так, что, казалось, даже дыхание стало общим.

— И как? Какая я на вкус? — соблазнительно полюбопытствовала она шепотом.

Малфой немного помолчал, глядя прямо в глаза.

— Как самое сладкое будущее.

Слегка удивленная, она смущенно улыбнулась.

— Как я уже говорила, мистер Малфой… в игре словами вам просто нет равных.

Ничего не ответив, Люциус взял ее за руку и повел обратно в дом.

______________________________________________________________________________

Остальная часть выходных прошла замечательно и спокойно. Гермиона сама приготовила воскресный обед, позволив Тибби потихоньку начать наводить порядок в открытой гостиной. Вспомнив их первую совместную трапезу, она пожарила говяжьи стейки, памятуя о том, какую именно степень поджарки заказал тогда Люциус. И удовлетворенно улыбнулась, глядя, с каким аппетитом он поглощает приготовленное ею мясо.

Воскресенье они тоже провели вдвоем, перемежая долгие разговоры занятиями любовью. Во время которых Гермиона уж точно не осталась в долгу и с лихвой отплатила за жаркие субботние ласки.

А в понедельник, когда оба разошлись по своим делам, она специально вышла из дома после Люциуса, снова взяв виолончель с собой. За последние дни ей все-таки удалось найти адрес мастерской опытного и авторитетного реставратора струнных инструментов, который, как она надеялась, сможет вернуть старинной виолончели былую славу. Поэтому в обеденный перерыв Гермиона поднялась в магловский Лондон и, взяв такси, доехала до мастерской. Уже скоро она беседовала с высоким надменным человеком по имени Уилфред Бессамер. Увидев принесенный инструмент, глаза мастера-реставратора увеличились настолько, что, казалось, вот-вот могут выскочить из орбит.

— Мадам, пожалуй, это самая удивительная вещь, которую когда-либо приносили в мою мастерскую. Могу я спросить, откуда у вас оказался такой невероятный инструмент?

— Боюсь, что не смогу сказать вам много, поскольку и сама не знаю, как он попал к предкам нынешнего его владельца. Я, конечно, постараюсь узнать хоть немного больше, но сейчас у меня очень мало информации. Полагаю, виолончель находится в их семье вот уже много лет.

— А вы не возражаете, если я спрошу, кто этот человек? — он почти пожирал виолончель взглядом.

— М-м… боюсь, что и назвать его имя я тоже не смогу. Но, если вас это утешит, он — не тот, кто известен широкой общественности.

— Хотите сказать, что он даже не знаменитый музыкант? — во взгляде мастера ясно мелькнуло разочарование.

— Насколько я знаю, нет.

— Очень жаль… Для того чтобы музыкальный инструмент жил, на нем нужно играть. А этот человек… — он запнулся. — Я хотел сказать, ваш муж, не так ли? Он хотя бы изредка играет на ней?