Теперь он говорил и говорил, будто желая выплеснуть все, что лежало на душе тяжким позорным грузом.

— А потом егеря притащили в Малфой-мэнор тебя и твоих друзей. Тех, кого я должен был благодарить за свое падение. Конечно, я сразу сориентировался, что, передав Поттера Темному Лорду, я искуплю в его глазах вину. И больше уже не мог думать ни о чем другом, это стало моей навязчивой идеей. Помню, что даже не ощущал себя, как будто наблюдал со стороны, думал только об одном: отдать мальчишку, и все кошмары в моей жизни закончатся! Но появилась Беллатрикс, чья преданность Волдеморту граничила с болезненной, развратной уродливостью. О-о-о… эта женщина не останавливалась ни перед чем…

На его лице снова мелькнуло отвращение.

— И когда, по-настоящему испугавшись пропажи доверенного ей меча, она начала пытать тебя здесь, в этой самой комнате, то у меня и мысли не возникло остановить ее. Я просто стоял… бездумно глядя на твои мучения. И думал лишь о том, Поттер ли это или нет. Словно во сне я видел свояченицу, видел, как она раз за разом поднимает свою палочку и бросает в тебя заклятия, видел, как ты корчишься от боли, как бьешься в мучительной агонии и… кричишь. И я знал, какова эта боль. Не понаслышке знал. Помню, как посмотрел на Драко и увидел его лицо… Он был совершенно раздавлен… но не мог оторвать от тебя глаз. Его взгляд был… полон ужаса и одновременно восхищения. Мой сын искренне восхищался тобой… и я вдруг понял, что чувствую то же самое!

Люциус наконец-то посмотрел прямо на нее.

— Ты поразила меня, девочка… Я никогда не видел такой храбрости… такой отваги… И это было ошеломляюще. У тебя, молоденькой маглорожденной ведьмы оказалось больше мужества, чем у любого из нас. У каждого из нас… И это стало самым большим моим унижением, так унизить меня не смог даже Темный Лорд. Помню, я снова посмотрел на Драко и спросил себя: а что сделал я, чтобы воспитать его таким же отважным, таким же стойким? И ответил сам себе: ничего. Случись нечто подобное с нами, и мы оба сломались бы… — он помолчал и горько усмехнулся. — Ты победила всех нас, Гермиона Грейнджер. Ты, маленькая грязнокровка, оказалась умней, выносливей и храбрей, чем все наше чистокровное семейство. А я… был всего лишь дураком… Жалким и слабым. И осознание этого стало моим окончательным провалом — как мужчины, как мага, как отца…

Казалось, его слова будто дотрагиваются сейчас до ее измученной рыдающей души. И Гермионе ужасно хотелось броситься к нему и пожалеть, поддержать, успокоить его, но… она сдержалась… И Люциус продолжил:

— Помню, как осознав это, я осознал и то, что, по сути, бессилен, что ничего не могу сделать. Я абсолютно пуст. Меня уже не волновало, что может случиться со мной. Только ради жены и сына должен был держать себя в руках. Я велел Драко сходить за гоблином, который мог рассказать о мече, в глубине души надеясь, что это отвлечет Беллатрикс от пыток. Но сам я… прости… я, конечно же, не решился бы противодействовать ей в чем-то.

Он прикрыл веки и перевел дыхание.

— А потом… уже в битве за Хогвартс, понял одно: хотя я и потерял все, что можно (свое достоинство, самооценку, свои убеждения), но должен сохранить хотя бы последнее, что у меня есть. Семью, сына. Все остальное оказалось забытым, и я не мог думать ни о чем, кроме их спасения. Это было единственным, что осталось у меня своего… И этим я обязан тебе.

Люциус снова посмотрел ей в глаза, и в его собственных что-то подозрительно блеснуло.

— Ты же понимаешь, что… по большому счету, я не заслуживаю тебя.

По лицу до сих пор молчавшей Гермионы ручейками текли слезы.

«Господи… После вчерашнего я не думала, что можно зайти дальше. Но мы сумели…» — она чувствовала, что потрясена его признанием. Потрясена этим… откровенным обнажением души.

Время шло, но они его не замечали. Лишь смотрели друг на друга в обволакивающей тишине гостиной. И, казалось, что это уже длится вечность.

Наконец Гермиона подошла ближе и потянулась ладонью к его щеке немного влажной непонятно от чего. Люциус выглядел как человек, с трудом сбросивший с плеч неимоверно тяжкий груз, нести который он страшно устал.

— Прости… Мне очень жаль…

Слова его прозвучали тихо, но настолько искренне, что заставили Гермиону резко вдохнуть, будто задыхаясь. Она изо всех сил пыталась удержаться на ногах и не смогла: слегка покачнувшись, шагнула к Малфою еще ближе и обняла за шею.

Не произнося ни слова, она прижалась к нему, крепко-крепко, будто пытаясь поделиться силами. И он обнял в ответ, тоже прижимая ее к себе. Они еще долго стояли так: обнявшись, в пустой комнате, значившей для них так много.

А потом Гермиона подняла к нему лицо и посмотрела в глаза, серый взгляд которых казался ей сейчас самым родным на свете.

— Займись со мной любовью, — мягко прошептала она.

Ошеломленный этой просьбой Малфой стушевался, не выдержав подобного всепрощения.

— Люциус, — голос Гермионы был тих и нежен. — Я прошу тебя. Это нужно нам обоим, — маленькая ладошка еще раз коснулась его щеки.

— Как ты можешь?..

— Тс-с-с… — Гермиона приложила палец к его губам, но увидела во взгляде молчаливое согласие.

Люциус взял ее за руку и уже повернулся, чтобы вывести их отсюда, когда она удержала его. На лице Малфоя мелькнул вопрос.

— Здесь. Я хочу, чтобы ты взял меня здесь…

Нахмурившийся и озадаченный, Люциус пристально вглядывался в ее глаза, пытаясь понять эту непростую, но невообразимо прекрасную молодую женщину. Которая приняла его, какой есть, и стала для него целым миром. Отрицать это было бы смешно. Потому что он (немолодой, циничный, битый жизнью мужик с кучей пороков) совершенно искренне сдался на ее милость. Навсегда.

Их поцелуй стал самым нежным из всех поцелуев, что были между ними до этой минуты. Поначалу еле коснувшись друг друга губами, уже скоро они упивались теплой сладостью ртов, лаская, пробуя, вкушая один другого. И это так отличалось от того, что произошло между ними вчера, что Гермиона с трудом узнавала их. Казалось, что сейчас, в этой пустой ободранной комнате, целуются совершенно другие люди.

«И все-таки, это мы…» — упрямо подумала она и потянулась к поясу его халата.

Они неспешно и осторожно раздевали друг друга, не используя магию и откровенно наслаждаясь каждым кусочком возлюбленной плоти, открывающимся им при этом понемногу.

Теперь они были обнаженными, одежда небрежно брошенным комком лежала где-то там, на полу. Так и стояли: голые, прислонившиеся теплыми телами и будто слившиеся, будто сплавленные, проникающие один в другого. Почувствовав нетерпение Люциуса, она обвила пальцами напрягшийся член и принялась едва ощутимо ласкать его. Малфою хватило и этого: со стоном опустив Гермиону на пол, прямо на скинутую одежду, он тотчас перевернул ее на себя, словно отдаваясь… в полную власть. И глядя на него сверху вниз, она хорошо понимала, почему Люциус сделал это. Почему ему нужно это, особенно сейчас. В этой комнате. После вчерашнего вечера. Гермиона наклонилась и поцеловала его, слушая ответный стон, словно музыку.

Оторвавшись от его губ, она скользнула вниз, ненадолго останавливаясь, чтобы лизнуть соски. Зашипев, Малфой втянул в себя воздух, а она коварно продолжила опускаться, пока наконец не достигла жесткого напряженного члена, соблазнительно покачивающегося перед глазами. Рука невольно потянулась к нему, а вслед за рукой и язык, которым она осторожно коснулась самого кончика. Потом Гермиона опустила голову ниже, вбирая в себя мужскую плоть все больше и больше. Этой прекрасной пытки Малфой не выдержал и снова застонал в тишину пустой комнаты. И, пожалев его, Гермиона не стала продолжать… Она отступила. Остановилась. А потом подняла на него глаза.

— Хочу, чтобы ты был на мне… Хочу тебя сверху!

Ее слова стали еще одним шоком. Люциус был ошеломлен и не верил в услышанное: эта женщина настаивала на его доминировании именно здесь, в той самой комнате, которая была свидетельницей вселенского позора Люциуса Малфоя… его унижения. На долю секунды он напрягся, уставившись ей в глаза. Напрасно. Потому что искренность Гермионы (ее красота, ее страсть) — все это сводило с ума, переполняя безграничной нежностью.