И другая мысль шевелилась в его мозгу: никогда ему не добраться до лагеря и до товарищей, слишком много миль до них, слишком уж он замерз и скоро совсем окоченеет. Он гнал эту мысль. Но она все настойчивей его преследовала, и он гнал ее снова, пытаясь думать о другом.

Он немало удивился возможности бежать на ногах, отмороженных до такой степени, что не чувствовал, как они прикасались к земле и несли тяжесть его тела. Ему казалось, точно он порхает над поверхностью, не касаясь земли. Однажды он где-то видел крылатого Меркурия и теперь подумал: не так ли чувствовал себя Меркурий, витая по воздуху.

Его план достижения лагеря имел один изъян: человеку не хватало выносливости. Несколько раз он оступался и, наконец, зашатался, наклонился и упал. Он попытался встать – и не смог. Он решил, что должен сесть и отдохнуть. Затем спокойно пойдет вперед. Посидев и отдышавшись, он заметил, что ему стало тепло и уютно. Он не дрожал, и даже казалось, что какой-то жар разлился по груди и всему туловищу. Однако, прикасаясь к носу или щекам, он ничего не чувствовал. Бег не дал им возможности оттаять; руки и ноги тоже не оттаяли. Затем ему пришло в голову, что замерзание должно распространиться на другие части тела. Он пытался подавить эту мысль, забыть о ней, думать о чем-нибудь другом. Он сознавал производимое ею паническое чувство, и оно его пугало. Но мысль все укреплялась и не исчезала, пока не вызвала в нем представления об окончательно замороженном теле. Этого он не выдержал и опять бегом понесся вдоль тропы. Затем умерил бег и зашагал, но скоро мысль о возрастающем замерзании заставила его снова побежать.

А собака все время бежала за ним по пятам. Когда он вторично упал, она обернула хвостом передние лапы и уселась прямо против него, глядя на него пристально и внимательно. Теплота и безопасность животного раздражали человека, и он проклинал до тех пор, пока она примирительно не опустила уши. На этот раз озноб овладел человеком скорее, чем прежде. Близок был конец его схватки с морозом; человек проигрывал. Холод заползал в его тело. Мысль об этом подстегнула его; но он пробежал не более ста шагов, споткнулся и растянулся во весь рост. Когда он отдышался и вернул себе самообладание, он присел и стал обдумывать, как встретить смерть с достоинством. Конечно, эта идея предстала ему в несколько иной форме. Его мысль сводилась к тому, что он до сих пор валял дурака, бегая, как цыпленок с отрезанной головой (таково было сравнение, пришедшее ему в голову). Итак, ему все равно предстояло замерзнуть – лучше, если он примет это пристойно. С этим новообретенным спокойствием пришли и первые признаки сонливости. «Это хорошая мысль, – подумал он, – проспать до смерти». Это походило на анестезию. Замерзнуть совсем не так плохо, как иные думают. Есть множество более страшных видов смерти.

Он представил себе, как ребята завтра найдут его тело. Неожиданно он увидел, что идет вместе с ними и отыскивает самого себя. Вместе с ними он обогнул поворот тропы и нашел самого себя лежащим в снегу. Он уже не принадлежал себе, ибо даже тогда он был вне своего тела и стоял вместе с товарищами, разглядывая самого себя. «В самом деле холодно», – думал он. Когда он вернется в Штаты, он сумеет рассказать людям, что такое мороз. Затем мысль его метнулась к старожилу с Серной речки. Он видел его совершенно отчетливо сидящим в тепле и уюте и курящим трубку.

– Твоя правда, старина. Твоя правда, – пробормотал человек, обращаясь к старожилу с Серной речки.

Затем он погрузился в какое-то спокойствие – оно казалось ему самым сладким сном во всей его жизни. Собака сидела, глядя на него и выжидая. Короткий день заканчивался долгими, медлительными сумерками. Костра не было, и никто его не разводил. Собака никогда в жизни не видела, чтобы человек сидел вот так на снегу и не разводил костра. По мере того как день угасал, жадная тоска по огню захватила ее и пересилила все чувства. Эта тоска заставила ее тихо заскулить и опустить уши в ожидании, что человек на нее накричит.

Но человек молчал. Немного погодя собака проскулила громче. А спустя еще некоторое время она подползла к человеку, почуяла запах мертвечины. Она ощетинилась и попятилась назад. Некоторое время она выла под звездами, весело плясавшими по холодному небу. Затем повернулась и побежала вверх по тропе – к стоянке, где, как она знала, были другие люди – те, что добывают огонь и пищу.

Я теперь мало думаю о Стивене Маккэе, хотя прежде клялся его именем. Я уверен, что в те дни любил его больше родного брата. Но если еще когда-нибудь мне придется встретиться со Стивеном Маккэем – я не отвечаю за себя. Я не могу примириться с тем, что человек, с которым я делил пищу и одеяло и который вместе со мной перемахнул через Чилкутский перевал, повел себя так, как он. Я всегда считал Стива открытой душой, добрым товарищем, не знающим, что такое мстительность и злоба. Не буду больше никогда доверять своему суждению о людях. Еще бы! Я выходил этого человека, когда он лежал в тифу, мы вместе умирали с голоду у водоемов Стюарта; и он спас мне жизнь на Малом Лососе. И вот теперь, после стольких лет, проведенных вместе, я могу только сказать, что Стивен Маккэй – самый подлый человек, какого я когда-либо знал.

Мы пустились в путь на Клондайк в начале зимы 1897 года, слишком поздно, чтобы успеть перевалить через Чилкут до заморозков. Некоторое время мы протащили свой запас провианта на спинах, как вдруг пошел снег, и нам пришлось купить собак, чтобы совершить остальной путь на санях. Тогда-то мы и приобрели Пятно. Собаки были в цене, и мы заплатили за него сто десять долларов. На вид он этого стоил. Я говорю «на вид», ибо это была одна из самых красивых собак, каких я когда-либо видел. Он весил шестьдесят фунтов и казался отменной собакой для упряжки. Породы его мы так и не сумели определить. Он не был ни волкодавом, ни маламутской, ни гудзонской породы, хотя в нем было что-то от этих собак. И сверх того он походил на собак белых людей, ибо на одном боку, в самой середине желто-бурой спины – а эта окраска была основной, – у него имелось черное как уголь пятно величиной с донышко ведра. Вот почему мы назвали его Пятном.

Да, выглядел он хорошо. Когда он бывал «в форме», мускулы его выпирали. На вид он был самым сильным, самым понятливым животным, какое я когда-либо видел на Аляске. При взгляде на него думалось, что он способен перевозить больше груза, чем три собаки его веса. Быть может, это и так, хотя я никогда не видел, чтобы он это делал. Его ум был направлен не в ту сторону. Воровал и жульничал он в совершенстве. Он обладал просто поразительным инстинктом – угадать, что предстоит работа, и умело от нее увильнуть. Он был почти гениален в том, чтобы как раз в нужную минуту потеряться и потом опять найтись. Но когда доходило до дела, всякая понятливость покидала его, и он превращался в какую-то массу такого глупого трясущегося мяса, что при взгляде на него сердце обливалось кровью.

Иногда мне казалось – это была не глупость; подобно некоторым известным мне людям, он был слишком умен, чтобы работать. Я не удивляюсь, что при помощи этой своей сметки он все время брал верх над нами. Может быть, он все точно рассчитал и решил, что время от времени трепка без работы лучше, чем постоянная работа без трепки. Он был достаточно умен для такого расчета. Говорю вам, я сидел и глядел этой собаке в глаза, пока мурашки не забегали у меня по спине и спинной мозг не стал бродить как дрожжи, – такой ум светился в этих глазах. Я не могу подобрать для него подходящее выражение. Это не поддается описанию обычными словами. Я видел – и этого довольно. Порой при этом казалось, точно заглядываешь в человеческую душу; а то, что я там увидел, испугало меня и пробудило во мне различные мысли… о перевоплощении и т. п. Уверяю вас, я почувствовал что-то большое в глазах этой собаки. В них светилась какая-то весть, но я сам был недостаточно велик, чтобы уловить ее. Что бы там ни было (я знаю, меня сочтут сумасшедшим) – что бы там ни было, но оно сбивало меня с толку. Я не могу дать ни малейшего понятия о том, что я увидал в глазах этого животного: дело было не в блеске и не в окраске; там было что-то мерцающее, движущееся, уходящее вглубь, в то время как самые глаза не двигались. Мне кажется, что я никогда не видел, как оно двигалось, я только чувствовал, что оно движется. Это было выражение. Вот что это было! И на меня оно производило впечатление движения. Нет! Это не походило на простое выражение; тут было нечто большее. Я не знаю, что это было. Но все равно оно возбуждало во мне чувство какого-то родства, или, точнее, родства равного с равным. Эти глаза никогда не умоляли, как глаза оленя: они вызывали на поединок. Нет, это был и не вызов, а спокойное утверждение равенства. И я не думаю, что это было преднамеренно. Я полагаю, с его стороны это было бессознательно. Оно было там, потому что было, и невольно просвечивало. Нет, я не хочу сказать «просвечивало». Оно не светилось, оно двигалось. Я знаю, что говорю бестолково, но если бы вы заглянули в глаза этого животного так же, как я, то вы бы поняли. Стив испытывал то же чувство, что и я.