Больше я их вдвоем никуда не отпускала. Хотя нельзя сказать, что Алискин отец не любил ее вовсе. Заботился, как мог. Другое дело, что его не научили этому в собственной семье, где он слыл мамочкиным любимчиком. Сейчас можно перебирать до бесконечности стопки сделанных им собственноручно фотографий и слайдов, где Алиса отрабатывает первые шаги, танцует снежинкой в детском саду, играет на пианино, рисует акварелью, гуляет в парке… А несколько раз папаша устраивал Алисе фотосессии, обряжая в разные платьишки и подкрашивая моей косметикой…

Моя дочь хорошела с каждым днем. Весной Алисе исполнилось пятнадцать. И хотя роста она оставалась небольшого, ее фигурке наверняка завидовали многие подружки, а молодые люди шеи сворачивали, проходя мимо. Что когда-нибудь моя дочь влюбится – не оставляло сомнений. И вот появился на горизонте тот самый смазливый мальчонка, от которого у нее снесло башку. По-другому дальнейшие события нельзя охарактеризовать. Видя бескрайнее счастье в ее глазах, я старалась не вмешиваться, чтобы неосторожным словом не спугнуть первую любовь моей девочки.

Я только иногда с осторожностью расспрашивала Алису о новом друге, стараясь выведать побольше, но она отмалчивалась, отделываясь одной-двумя фразами, из которых я поняла, что избранник моей дочери воспитывался в хорошей семье. Сын адвоката. И я успокоилась.

Однажды… Вот и опять случилось то самое «однажды», ведь тайное всегда становится явным рано или поздно. В тот момент я не поняла, насколько роковым стал мой неожиданный визит домой в обеденное время, когда я решила заскочить всего на пару минут, чтобы сгрузить в холодильник купленные по случаю продукты. Тогда все доставалось по случаю и с большим трудом, поэтому сохранность добытого провианта была почти святой обязанностью. Но суть в том, что я оказалась дома, когда должна находиться на работе.

Дочь встретила меня на пороге в неглиже. На ней были только трусики и тонюсенькая маечка на бретельках. Я спросила, еще ничего не подозревая:

– А почему ты в таком виде, ведь в квартире не жарко. Иди-ка ты оденься, – но она не уходила, встав в дверном проеме и заведя странный разговор ни о чем, как будто время тянула.

Я слушала ее пустую болтовню, снимая в прихожей сапожки и куртку, все больше настораживаясь. И моя обостренная интуиция не обманула: из спальни послышался шорох.

– Алиса, а там кто?

Она промолчала, а я, предчувствуя недоброе, фурией влетела в спальню. Там я увидела мою(!) разобранную постель и стоящего истуканом одетого, но смущенного мальчика чуть постарше моей дочери. Поняв все с первого взгляда, я вытолкала Алису вон из комнаты, закрыла за ней дверь, а сама начала отчитывать этого недоноска, который пытался переспать – или переспал?! – с глупой малолеткой. Уж не повторяется ли моя история с ранним замужеством? Мне только этого не хватало! Как я сдержалась и не пришибла его, до сих пор удивляюсь!

– Ты понимаешь, что сейчас я могу вызвать наряд милиции и написать заявление о совращении малолетней?! Ведь ей нет даже шестнадцати лет! Ты понимаешь это, ублюдок?! Я нажму на такие рычаги, что никакой папочка-адвокат тебе не поможет! Ты знаешь, что делают в тюрьме с развратниками? Или тебе, урод, разъяснить поподробнее?! – орала я как потерпевшая.

А, собственно, потерпевшей я и была. А потом не выдержала и, схватив его за лацканы отглаженного чистенького пиджачка, зашептала, чтобы дочь за дверью ничего не услышала:

– Так вот слушай сюда. Если я тебя еще хоть раз увижу с Алисой – заявление будет написано. А теперь – пошел вон!

В его глазах мелькнул неподдельный страх, и парень быстренько прошмыгнул мимо меня в дверь. Только его и видели! И он действительно пропал с Алискиного горизонта навсегда. Скорее всего, с его стороны никакой влюбленности и не было, только обыденная пацанская похоть, которую он и удовлетворял, пользуясь влюбленностью Алисы. Только как ей это объяснить?

Я видела заплаканные глаза дочери несколько дней, а потом вроде бы все утряслось. Собственно, вдаваться в подробности мне было некогда: работа на заводе и постоянное добывание продуктов, чтобы худо-бедно накормить семью, отоварив бумажки, называемые «талонами», отнимали все силы. Стояние в бесконечных очередях, где писался на руке шариковой ручкой порядковый номер, переклички каждые полчаса и изгнание неотметившихся, вплоть до серьезных потасовок с мордобитиями за место под солнцем. Вы, избалованные продуктовым изобилием, даже представить себе не можете, каково это!

Могла ли я подумать, что кошмар с Алискиной первой любовью только начинался.

Две недели спустя после неурочного прихода домой мне позвонили на работу:

– Вы Татьяна Васильевна Уварова? – задали вопрос официальным тоном, не предвещающим ничего хорошего.

– Да, я. А кто вы?

– Вас беспокоят из городской больницы. Вашу дочь, Алису Уварову, привезли по «скорой». Приезжайте к нам. Не забудьте с собой взять паспорт и свидетельство о рождении дочери.

Спросить: «Что случилось?» – не успела, потому что на том конце провода бросили трубку, а определителей номеров тогда не существовало, так что перезвонить не удалось.

Подхватилась и побежала через весь город. Даже не помню, как добралась до больницы. «Может, аппендицит? Или отравилась чем-то в школьной столовке?» – что еще я могла думать, пока неслась по сугробам через парк, поразмыслив, что ехать на общественном транспорте еще хуже: пока простоишь на автобусной остановке, пока доедешь – продрогнешь до костей. Ангина обеспечена!

Насторожилась я в ту минуту, когда мне сказали в окошке «Справочная», что Алису положили не в хирургию или инфекционку, а в терапевтическое отделение. Я ожидала чего угодно от экстренной госпитализации: отравления, переломов, сотрясения мозга, аппендицита, – но услышенное от лечащего врача, повергло в шок: дочь пыталась покончить с собой. Мне доходчиво объяснили, что ей уже сделали промывание желудка. К счастью, в кармане куртки обнаружилась обкладка фенозепама, поэтому врачи знали, с чем имеют дело.

Дура я, дура! Говорили же с телеэкранов: не оставляйте сильнодействующие лекарства где попало! Мне давным-давно выписывали фенозепам в период гормонального сбоя, когда выявили эндокринное заболевание. Я не могла контролировать свои эмоции и засыпла с трудом. Таблетки я решила не пить, потому что они вызывали сильную сонливость не только ночью, но и днем. Остатки валялись в коробке из-под обуви, вместе со всеми остальными лекарствами на всякий случай. Вот теперь этот случай я сама себе устроила.

«Стыд-то какой! Как я в глаза сослуживцев посмотрю?» – почему-то мелькнула первая мысль. В то время боялись любой нелицеприятной огласки. Как там, у Грибоедова в «Горе от ума»: «Ах, боже мой! Что станет говорить княгиня Марья Алексевна?» Век сменился, а нравы остались те же.

В найденной обкладке в кармане Алисиной куртки не хватало восьми таблеток. А вовсе не двадцати пяти, как она написала позже в дневнике. Ее бы просто не откачали. Хорошо, что дочь не выпила больше, а, испугавшись за свою жизнь, вышла на улицу. Холодея от ужаса, представляю себе ситуацию: я прихожу с работы, дочь спит, и я ее не бужу до утра… Да, Алису бы уже не спасли! Воображение у меня всегда было бурным.

Позже я прочитала скудную информацию, что смогла нарыть о суицидниках в доинтернетовский период и выяснила, что такой способ «ухода» выбирают не те, кто решает окончательно свести счеты с жизнью, а кто хочет припугнуть близких родственников и добиться чего-то от них таким экстравагантным способом.