Позвонила Гарбо. Одна. В печали.

06.01.<1942. Вествуд, Лос-Анджелес>

Вчера разбирал вещи. Читал. Звонил по телефону. Потом к Рут М. Болтали. Комбинация: Люси Бертрам* — Пума. Обе одного типа. Обе меня довели. Та же самая потерянная картина, встающая еще раз из прошлого, из которой можно черпать силу и еще большее насилие.

Мысли: Адель Бертрам — гражданская школа на Хакенштрассе, Йоханнескирхе, Бернард Тобергт, первое свидание, добрый день, тетя — и прощай. Эрна Эдлер и поля, пустыня, за Оснабрюком. Юность.

23.01.<1942. Беверли-Хиллз>, отель «Беверли-Уилшир»

Вчера обедал. В ожидании. Стремление работать. Поздно вечером к Лупе. До половины пятого играли в карты. Днем понял, что было не так в «Возлюби ближнего своего»: Штайнера не надо было делать главным героем. Причина: Керн, который появился в Порто-Ронко, повлиял на меня. Как в «Возвращении»: лично пережитое и кажущееся более сильным в описании слабее, чем вымышленное.

16.02.<1942. Беверли-Хиллз>

Вечером в субботу с Лупе в «Сатедэй-клаб». Кинопросмотр. Энн Уорнер, Джоан Фельдман, Норма Ширер, Хеди Ламарр, Сильвия Фэрбенкс и др. Хенрид с женой, слепо влюблен в Лупе. Пили «Клико» двадцать первого года — одно из редких удовольствий, которые скоро кончатся. Воскресенье дома. Мыл голову. Оба в паровой бане. Обедали у камина. Морской краб, баранина с чесноком. Огромная сигара. К Бергнер. Играли в карты. Бимбо* рассказала мне, что у Пумы с Габеном все налаживается. Спустились к станции. Свежий воздух. Множество звезд.

Сингапур пал. Легкий шум штурмовиков в голове. Позже на почте регистрация* как эмигранта. Ситуация Джекила-Хайда. С одной стороны — «вражеский иностранец»*, с другой стороны — «субъект регистрации».

21.02.<1942. Беверли-Хиллз>

Дождь. Первый после долгого времени. Ветер. Хлопают окна. Равич*, переписал рукопись до того места, где я был, когда получил нелепый список Бергнер*. Здесь застрял. Не знаю, что дальше.

Гордость женщины, поскольку ее так любят, перламутровый осколок, который бахвалится, будто он жемчуг, — он бы стал таковым, если бы не мешала устрица. Но и как жемчужина он ничего не стоит, потому что содержит в себе перламутровые осколки.

Священник, обманщик, который выманивает у женщины деньги, за то что он ей так блистательно описал огонь чистилища. (Кальдерон, Сервантес.) Тип для пьесы.

Любить — значит подвергать себя опасности.

27.02.<1942. Беверли-Хиллз>

Вчера во второй половине дня позвонила Пума. Собралась в «Ла-Квинту». Занесла по пути канареек. Села. Говорила. Пили водку. Я довольно много. Она постепенно разваливается. Лицо. Ждет своего Габена, который ей, вероятно, звонит каждый день. Но все еще не хочет верить в его любовь. Она опять собирается развестись. Сдаться. Всему научилась. Очень устала. Злобствовала между тем по поводу Лупе. В принципе не изменилась. Постарела. Сидела довольно долго. Наконец ушла — уже забыл, когда и как.

Странное чувство, призрачное. Не человек, которого когда-то любил, время, годы, которые прошли, которые не возвратить, часть жизни, которая прошла. Она постоянно беззвучно витает, но иногда слышишь или видишь ее, эту призрачную печаль.

28.02.<1942. Беверли-Хиллз>

Пил водку двадцать шестого, когда Пума была здесь. Лечит меня таким образом от простуды. Поздно вечером к Лупе. Вечером под солнцем обратно. К вечеру Грета Диспекер, которая привезла фотографии из Асконы. Цветные, синие, белые облака, заснеженные горы, пьяцца, колокольня, часы, которые показывают двадцать минут третьего. Ясный день. К тому же сегодня письмо от Марианны Файльхенфельдт из Цюриха. Тоска по дому — мы, отчужденные, на доброй чужбине, у нас опять тоска по родному дому — Швейцарии. Германия уже слишком далеко.

Стефан Цвейг и его жена покончили жизнь самоубийством в Рио-де-Жанейро.

Защита от воздушного налета чувств. Возвожу. Забвение, верность, работа — очень странная комбинация.

Вечером на той же вечеринке, что и вчера. Бэби Аризменди. Все равно, какое хобби себе вбираешь, — лишь бы что-то было. Главное — выстоять.

Позвонила Бергнер. Утверждает, что она отправила ко мне Пуму. Очень ей хочется всюду дирижировать. Пустая жизнь, если к этому стремиться.

Внизу под моим окном цветут мимозы. Теперь мой дом в Порто-Ронко должен в них утопать, уже и глицинии наливаются голубизной, как виноградные грозди.

Звонок Энн Уорнерс. Все подавлены. Известия о войне. Сингапур пал; Рангун близок к тому, Бирма в большой опасности; Ява, Суматра, Бали под серьезной угрозой. Конгресс обсуждал, может ли в подготовке молодежи иметь какое-то влияние танцовщица или актер Мелвин Дуглас. Весь день. Танцовщица отступила.

Таинственно и по-матерински наполняет снова землю темнота. Под полным южно-морским месяцем воюют японские конвои с голландскими и американскими военными кораблями. Известия еще лишены деталей. Но цветы расцветают.

03.03.<1942. Беверли-Хиллз>

Вечером снова смотрел «Золотую лихорадку» с Чаплином. Чистое, сказочное восхищение. Беспокойная ночь. Лупе нервничает, беспокойна. Чует, подобно зверю, может, это намерение уехать в Мексику. Решил меньше говорить, оставаться спокойным, стать лучше.

Ясное утро. Солнце. Читал письмо Стефана Цвейга. Слишком стар — ему было шестьдесят, — чтобы начать новую жизнь. Стал англичанином — денег достаточно, слава. Думаю, это были плохие известия о войне. Отчаялся, что больше никогда не вернется назад.

По дороге в отель меня уже не сопровождали обычные бабочки-траурницы, сидящие вдоль дорожки для верховой езды и вспархивающие, — вместо них ласточковые клопы, желтые и золотые, в погоне друг за другом.

Звонила Пума. Я перезвонил ей. Долгий разговор обо всем подряд. Говорил с ней хорошо, ничего злого. Следствие моих вчерашних решений.

Огромная, оранжевая, полная луна, одинокая лампа Бога, поднимается над красной световой рекламой, искусственной световой лентой города; древняя свидетельница Рима, Вавилона и Вифлеема, над Явой и Смоленском, над ледяным океаном со смертельными, черными рыбами подлодок, над безымянным, вечным безумием человека, для которого культура является лишь практическим руководством для разнообразного и все более страшного убийства. Наше сильнейшее, точнейшее изобретение есть оружие. Все остальное — побочный продукт. Всегда каким-либо образом используемый для того же. Ученые, исследователи, умнейшие головы, однажды пойманные петлей насилия, — ограблены, порабощены.

05.03.<1942. Беверли-Хиллз>

Умирает солдат*, перед ним фиалка — она становится значимой в этот вечер его жизни, заполняя невеликий горизонт его поверженного тела, последнее, что он видит, вдыхает, обоняет — сжимающийся мир перед ним — утешение в таком малом: в цвете, в форме, в листьях, и переход, в то время как он становится все больше и больше и заполняет собой все небо.

Вечером захватил Лупе в кино. Фильм с Логтоном и Диной Дурбин*. Очень милая. Лупе до трех утра читала «Трех товарищей». Возвращались под теплым солнцем. Траурницы, лисы и ласточковые клопы вдоль дорожки для верховой езды в Н. Родео.

Фрэнсис приехала, чтобы попрощаться. Едет в Ванкувер. Красивая, живые глаза, легкая, гибкая фигура. Прощаемся. Вечно прощаемся. Задумчивая боль — болезненные раздумья.

Э. Людвиг никогда не совершит самоубийство.

Вечером Рут М. Поболтали.

Странное чувство днем — как будто Пума зовет меня. Как это можно — сегодня возвращается ее Габен. Свежие фрезии на столе, все словно на подбор. Заменить — как это просто.