15, 16, 17 августа.

Все это время со второго числа было пустым. Невозможно писать, пока не обретешь снова вкус к жизни и энергию. И сердечное здоровье, которое в данный момент по меньшей мере трагично. Закончил читать «Живаго» с чувством какой-то нежности к автору. Неправда, что эта книга продолжает художественную традицию русской литературы XIX века. Она сделана гораздо менее умело, но это, впрочем, соответствует современной фактуре – длинные зарисовки отдельных мгновений. Но главная ее заслуга в другом: она воскрешает русское сердце, разбитое сорока годами лозунгов и бесчеловечной жестокости. «Живаго» – книга о любви. О любви, охватывающей сразу все сущее. Доктор любит жену, и Лару, и других тоже, и Россию. И умирает потому, что разлучен с женой, с Ларой, с Россией и всем остальным.

Пастернак не побоялся заново открыть этот истинный источник творчества и спокойно выпустить его на свободу посреди той пустыни.

Что еще? два вечера – 16-го и 15-го – делали запись вместе с М. Поэмы Шара. Ночь 15-го – прогулка по набережным Сены. Под Новым мостом молодые иностранцы (северяне) устроили концерт: лежа прямо на улице, обнявшись парами, они слушали импровизации двух своих соотечественников, которые играли на трубе и банджо. Немного дальше, на скамьях моста Искусств разлегся араб с портативным радио у головы, которое наигрывало ему арабские мотивы. Самый обыкновенный городской мост под горячим и дымным небом августовского Парижа.

Для «Жюли». Гибер – благородный прогрессист. Мора – образ старого мира.

18 августа.

Обед с М. Она нашлась. Вечером ужин с Р. Не пришел в себя. Депрессия.

19 августа.

Письмо от N. – печалит меня в очередной раз.

21–23 августа. Вечер.

Ми. Она наполнила эти дни красотой и нежностью. Долгая радость вовсе не отвлекла меня от работы, но, наоборот, повернула к ней. Сестра Ми умерла в 22 года от рака печени. Отец приказал ей смотреть на закаты: «Потому что ты – художник».

23 августа.

Смерть Роже Мартена дю Гара. Я все откладывал с визитом в Белем, и вот внезапно… У меня перед глазами этот человек, которого я нежно любил: он рассказывал мне тогда в мае в Ницце о своем одиночестве и о смерти. Его большое тяжелое тело, разбитое пополам кресельным столиком. И его прекрасные глаза… Его можно было любить, уважать. Как грустно.

25 августа.

Ужин с Брисвилем (и Терезой). Б.М. (и Виветт)[227].

26–29 августа.

Пример Джакометти. Ах! И М., и ее жизнь: «Тот, кто, подобно нам, в ранней молодости уже познал крайности жизненного опыта (в том числе славу и любовь), подходит к зрелости, не желая ничего исключительного – просто жизни».

Возвращение К.[228].

2 сентября в Л'Иль-сюр-ла-Сорг. Лучшим принципом для этой тетради будет резюмировать время от времени (2 раза, например?) важнейшие события за прошедший период. В субботу, 30 видел Жамуа[229] и договорился с ней, что мы не будем сразу показывать «Бесов» в театре «Монпарнас». Несмотря на сухость и желчный вид, в ней есть несомненный шарм – строгие сандалии, маленькие и превосходно сложенные ноги, длинное тело и прекрасный печальный взгляд. Потом я позвонил Барро и сообщил о своем согласии. Спать лег рано. Ночью мне так и не удалось поспать, заснул в 3 часа, проснулся в пять, плотно поел и отправился в путь под дождем. Я был за рулем одиннадцать часов подряд, время от времени перекусывал печеньем, и дождь не отрывался от меня, пока я не доехал до Дрома, где он стал пореже, а около Ньона накатилась волна сильнейшего аромата лаванды, пробуждая и тревожа мое сердце. Знакомый пейзаж придает мне новые силы, и я приезжаю счастливым. Иль, где я внезапно почувствовал себя защищенным и умиротворенным в бедной комнатке отеля «Сен-Мартен».

В Иле я встречаю Рене Шара. Печально видеть его изгнанным из своего дома и парка (на этом месте теперь воздвигнут уродливый квартал дешевого жилья) и вынужденным ютиться в комнатушке отеля «Сен-Мартен». В Камфу посещаю семейство Матье; г-жа Матье, постаревшая Клитемнестра, носит очки. Что касается г-на Матье, то из деятельного распорядителя сельскохозяйственными угодьями он превратился в бессильного старика, не контролирующего даже свои естественные надобности. Я занимаюсь арендованным домом, он немного печален, но все-таки мил, с видом на Люберон. N. он наверняка не понравится. Но я постараюсь сделать его более комфортабельным. 3 сентября большая прогулка с Р.Ш. по дороге вдоль гребней Люберона. Я прихожу в восторг от неистового света, бесконечного пространства. Мне снова хочется здесь жить, найти подходящий для себя дом, наконец-то хоть как-то обосноваться. Вместе с тем, я много думаю о Ми и ее здешней жизни. За ужином г-жа Матье говорила: «Поглупели даже ласточки. Вместо грязи они берут для своих гнезд плодородную землю. Двенадцать из тринадцати гнезд Камфу развалились, и яйца погибли – это в первый раз за десятилетия». И Шар: «А мы-то надеялись, что хотя бы птицы поддержат честь».

4 сентября я по-прежнему жду телеграммы или телефонного звонка от N. по поводу ее прибытия вместе с детьми. Потом г-жа Матье передает мне, что N. задержится здесь только на четыре дня, а семья ее будет в Париже. Во мне поднимаются гнев и чувство отчуждения против нее и против себя самого, – я ведь по-прежнему ждал знаков нежности там, где их нет и не может быть.

30 сентября.

Потратил месяц на осмотр Воклюза и поиски дома. Купил дом в Лурмарене. Потом отъезд в Сен-Жан, чтобы повидаться с Ми. Сотни километров – в полной экзальтации – через ароматы урожая винограда. Потом большое пенящееся море. Удовольствие, подобное этим длинным разбивающимся волнам, которые сдирают кожу. Утром отъезжаю в Париж, розовый вереск в сосновых лесах. Еще двенадцать часов за рулем, и Париж.

О том, как успешный писатель приходит к нищему интеллектуалу (трущоба на Фобур Сен-Дени).

Пастернак: «…был живым, бьющимся комком той артистичности, которую вслед за Пушкиным мы зовем высшим моцартовским началом, моцартовскою стихией».