Он скучает по ней.
…Теперь привкус во рту был пряным, островатым и действительно походил на глинтвейн.
– Так вот какой ты на самом деле, прелестный белобрысый ангелочек.
Шасс-Маре сидела на стойке, по-индийски хитро вывернув ноги, и смотрела на него в упор. Фонарщик держал на сгибе локтя его парку, а аккуратно свёрнутый шарф лежал между двумя опустевшими бокалами – из-под «летнего вечера» и загадочного пойла вишнёвого цвета.
– Задолбали с этими ангелочками… – хриплым, низким спросонья голосом пробормотал Морган. – Ангелочки-хренгелочки… Меня зовут Мо…
Договорить он не смог: Шасс-Маре гибко наклонилась и прижала холодный палец к его губам. Глаза её сияли чистым закатным золотом.
– Тс-с. Не разбрасывайся своим именем. Имя даёт власть. Ты не знаешь никаких законов, а поэтому ты – лёгкая добыча. Особенно для того ублюдка. Он ведь не как мы с Громилой, нет. Он из того племени. Из старого.
– Тихо ты! – шикнул на неё Фонарщик. Чи беспокойно заметалась за стеклом, пульсируя всеми оттенками болезненно-лилового. – Рано ещё ему знать. Ты, чадо, как? Живой? – обратился он к Моргану. Жёлтые глаза сияли немного тусклее, чем у Шасс-Маре, но всё равно завораживали.
Морган с трудом выпрямился и прислушался к ощущениям. Тело затекло, словно после первого глотка из бокала прошло несколько часов. Мысли немного путались. Но в целом ему было хорошо, даже более чем: по венам бродил ещё отзвук той напряжённой пустоты, эхо адреналиновой вспышки.
Совсем как в детстве.
– Я в порядке, – признался он. Голос на сей раз прозвучал совершенно нормально. – А что это было за вино? И я правильно понял, что вы могли видеть… мои сны?
– Не вино, а память, – белозубо усмехнулась Шасс-Маре и ловко спрыгнула на пол, но уже в зале, а не за барной стойкой. – И это были не сны. А видели мы только отражение в бокале, и не спрашивай больше ни о чём. Поднимайся, красавчик. Я тебя провожу. Скоро утро, а у тебя сегодня долгий день выдался.
Спорить Морган не стал. Хотя сейчас он не чувствовал себя уставшим, всё равно уже было пора возвращаться. Дома наверняка всполошились из-за сработавшей сигнализации, а когда выяснили, что он ушёл куда-то без телефона и никого не предупредил, то наверняка запаниковали ещё больше. В конце концов, воспоминания о нападении в парке были слишком свежи.
Пока он застёгивал парку, Фонарщик негромко обратился к Шасс-Маре:
– Так какой у тебя вердикт-то будет, милая?
На «милую» она, как ни странно, никак не отреагировала. Впрочем, и звучало это ровно так же добродушно и по-свойски, как «чадо» или «малец» по отношению к Моргану.
– Согласия не даю, – коротко ответила Шасс-Маре.
Фонарщик выгнул кустистые брови:
– Не по нраву пришёлся?
– По нраву, – вздохнула она, отводя взгляд в сторону. – Ещё как понравился. Поэтому и «нет». И если ублюдок из башни против, то пусть попробует выбить из меня согласие силой. И, клянусь, ему это станет дорого.
– Не серчай, – улыбнулся Фонарщик и потрепал её огромной рукой по голове. Шасс-Маре поморщилась, но не оттолкнула его. – Ты девчушка славная, да и часовщик тоже неплох. Чего бы вам не сдружиться?
– Тебе легко говорить, у тебя есть Чи, – сквозь зубы процедила Шасс-Маре. Фонарь на столе обиженно мигнул зелёным и притух. – А у меня никого.
– Так и у него тоже, – вздохнул великан. – Вам бы помириться – нет, лаетесь, что те две собаки. А я должен…
– Потом договорим, – перебила его Шасс-Маре и, вцепившись пальцами Моргану в руку, потащила его из зала. Фонарщик только и успел, что махнуть на прощание. – Вот трепло… Не слушай его.
– Я не слушал. Слишком спать хочется, – дипломатично соврал Морган, следуя за ней. – Лучше скажи мне вот что. Насчёт имён – это серьёзно?
Водоросли, почти целиком затянувшие коридор, расступились. Шасс-Маре скосила взгляд.
– Более чем. Говоришь кому-то своё настоящее имя – отдаёшь себя в полную власть таким, как мы. Есть ещё правила: не открывать двери на стук, не бродить на улице после полуночи, не искать встречи с тенями, не танцевать под луной босиком… Много чего.
Они выскочили на порог. Морган тут же накинул капюшон: после сладкого сна в тёплом морском воздухе мороз на улицах Фореста казался нестерпимым. Небо ещё не посветлело, однако полоска между домами, там, над самым горизонтом на востоке, приобрела особенный оттенок – более сияющий и лёгкий, а звёзды побледнели.
– Спасибо за совет, – искренне поблагодарил Морган. По всему выходило, что он уже трижды облажался – когда назвал своё имя часовщику, когда представился Фонарщику и когда сунулся после заката в потайной сквер. – Слушай, а что Уилки от меня надо?
– Уилки? – Шасс-Маре нахмурилась.
– Типу с часами.
– А, ему, – расслабилась она и неопределённо качнула головой: – Лучше бы ты этого не знал. Выбрось из головы. Соблюдай правила, и он тебе ничего не сделает… Ну. Может быть. – Звучало это не слишком обнадёживающе, и Моргана передёрнуло. Вспомнилось тихое: «Помолчи, юноша. И просто поезжай» – и собственная абсолютная покорность затем. – Носи с собой горсть рябины на всякий случай, только выкладывай, если ко мне соберёшься.
– Рябины? – Моргану стало немного смешно. – Как в сказке? А против теней она помогает?
– Не знаю, – досадливо отмахнулась Шасс-Маре. – После войны всё спуталось. Везде слишком много железа. А первыми просыпаются злые чудеса… – Она посмотрела на растерянного Моргана, и взгляд её потеплел. – Не думай об этом. Не твои заботы. Хочешь спросить о чём-то ещё?
Вопросов у Моргана было море – и в первую очередь о тенях, о безликих и о затерянных фрагментах города. Но с губ слетело почему-то совершенно другое:
– А что пьёт Уилки, когда сюда приходит?
Шасс-Маре фыркнула – а затем рассмеялась, звонко и чисто.
– Чёрный эль он пьёт, самый обычный чёрный эль. Ты мне правда нравишься, – мягко добавила она и вдруг погладила его жёсткой ладонью по щеке. – А теперь возвращайся домой.
Морган сунул руки в карманы.
– У меня, кажется, нет денег на такси. И карточка дома осталась. И общественный транспорт…
– Какие деньги? – хмыкнула Шасс-Маре, ужасно напомнив при этом Кэндл. – Не задумывайся даже о том, как добраться куда-то, пока ты со мной. Я проводник.
Она отвернулась – и вдруг свистнула, да так громко, что вздрогнули стёкла в окнах и закачались разноцветные фонари. Вверху по улице что-то звякнуло в ответ; утробно задрожала брусчатка под ногами; стены домов раздались в сторону, как полотнища, раздуваемые невидимым ветром, – и что-то понеслось с нарастающим грохотом вниз, вниз, и прежде, чем Морган успел осознать, что к чему, перед ним затормозила вереница из крохотных расписных вагонов без крыши, похожих на детские игрушки.
Или на вагонетки?
– На настоящем тебе пока рановато кататься, – весело подмигнула Шасс-Маре. – А этот я сняла с аттракциона. Боишься американских горок?
– Ещё чего, – улыбнулся Морган. От острого чувства предвкушения в ушах слегка зазвенело. – Обожаю.
– Тогда садись. И не забудь пристегнуться, – серьёзно посоветовала Шасс-Маре.
Морган легко перешагнул через низкую дверцу, умостился на узком, больше для детей подходящем сиденье, защёлкнул замок ремня безопасности – и едва успел схватиться за поручень, когда вереница игрушечных вагонеток выстрелила в небо.
Вслед ему летел смех Шасс-Маре, гремящий и тёплый, как морской прибой летом.
У Моргана перехватило дыхание. Крыши домов оказались на уровне пяток, а потом ещё ниже, ещё и ещё; «Боммм» – глухо ухнула часовая башня, и тоненько, щекотно отозвались часы в кармане: «Дзенннг»; вагонетка взбрыкнула, встала на дыбы – и рухнула в головокружительную мёртвую петлю, от которой желудок прилип к позвоночнику.
И – снова взмыла вверх.
Колючий ветер швырнул в лицо горсть инея с карниза – и безнадёжно отстал. Плохо замотанный шарф затрепетал и стал соскальзывать, и Морган на мгновение отпустил поручни, чтобы поправить его, – и тут цепочка вагонеток ушла в крутой штопор. Плохо закреплённые ремни рвануло в разные стороны, Морган подскочил над сиденьем на метр с лишним, на долю мгновенья застыл в мучительно-сладкой невесомости – острые коньки крыш где-то под головой, небо над раскинутыми в полушпагате ногами, трескучие искры вокруг и запах моря – и ремни резко вытянулись, оплели, сжали до боли, притянули накрепко к сиденью.
