Самое удивительное, что при этом барменша вовсе не выглядела массивной – ростом едва ли с Моргана, а может, и меньше, с тончайшей талией – такой, что пальцами, кажется, можно обхватить.

А глаза сияли жутковатой волчьей желтизной.

– Можешь называть меня Шасс-Маре. Так зовут это место, а не меня, но тоже сойдёт, – любезно разрешила она. – Ладно. Так и быть, на первый раз прощаю. Но больше ручонки не распускай, я своих девочек не для тебя берегу.

– Понял, – кивнул Морган, инстинктивно отзеркаливая позу Шасс-Маре и облокачиваясь на стойку. Фонарщик лихо хлопнул его по плечу:

– Ну, вот и славно, вот и познакомились. А теперь заказывай давай. Говорю ж, угощаю.

Морган только вздохнул. После загулов с Кэндл у него образовалась стойкая идиосинкразия на это «угощаю». Обычно оно означало, что сейчас его будут поить всякой гадостью, и отказываться нельзя.

Шасс-Маре обладала дьявольской проницательностью.

– Не рискуешь пить в незнакомом месте? – спросила она с прищуром. – Правильно. Но у меня можешь не бояться… Ну ладно. Ты думай пока, а я другими делами займусь. Ты-то что будешь, Громила? – обратилась она к Фонарщику. – Как обычно?

– Хм… – Он, казалось, задумался и от растерянности стал больше размером. Барный стул подозрительно треснул. – Нет, сегодня не надо. Смешай-ка мне тихий вечер в горах.

– Летний?

– Летний, но со льдом.

– Хороший вкус, – усмехнулась Шасс-Маре и, отлепившись от стойки, направилась к бару.

Сперва она достала бутыль с чем-то прозрачным, искрящимся, лиловато-голубоватым и налила треть бокала. Затем плеснула из медной фляжки тяжёлого, густого, зелёного – жидкость сразу опустилась на дно. С нижней полки достала коробку с чёрным порошком, понюхала, скривилась и поставила на место, а следом извлекла такую же, только внутри были неровные коричневые кристаллы, вроде леденцового сахара. Их она положила всего несколько штук, но в бокале они раздались и заполнили почти всё тёмно-зелёное дно. Удовлетворённо прицокнув языком, Шасс-Маре сыпанула щепотку мелкого цветного порошка, а затем накапала немного вязкой серебристо-молочной жидкости, очень лёгкой, зависшей почти под самой поверхностью. Напоследок добавила льда и небрежно отправила бокал к Фонарщику по стойке.

Тот сцапал его своей громадной рукой, поднёс к лицу и с наслаждением втянул воздух. Потом отпил немного коктейля через трубочку – и блаженно зажмурился.

– Вкусно? – поинтересовался Морган.

– Очень. Славно, – длинно вздохнул Фонарщик. – Эх, мастерица, что с неё взять… Ты сам понюхай, только не пей. Мне она крепко делает.

С некоторым опасением он придвинул к себе бокал и принюхался. Морской аромат на мгновение исчез, словно его и не было, а всё существо Моргана вдруг заполнилось ощущением лёгкости, словно он провалился в детство, когда можно было в сиреневых сумерках бежать с холма и не существовало ни хлопот, ни забот – лишь небо, россыпь звёзд, узкий серп луны над горизонтом и ломаная линия гор, а ещё…

– Экий ты нежный! – необидно расхохотался Фонарщик, отбирая бокал. – Гляди-ка, с одного запаха унесло. Нет, сестрёнка, налей-ка ты ему чего помягче.

Шасс-Маре задумчиво почесала подбородок.

– Может, чистого?

Морган поперхнулся вдохом:

– Нет, «чистого» мне не надо. Мне бы что-то… лёгкое. От чего нет похмелья и последствий.

– Без последствий… – протянула она. – Без последствий проходит только то, что было. А как ты относишься к пряному?

– Вину? Хорошо, – осторожно ответил Морган. – Глинтвейн люблю. Чем больше специй, тем лучше.

Взгляд у Фонарщика торжествующе вспыхнул.

– Ага. Я ж говорил.

– Иди ты, – ругнулась Шасс-Маре. – Сама знаю.

На сей раз она отправилась не к бару, а в подсобку, но вернулась быстро – и с бутылкой золотисто-вишнёвого цвета. Содержимое было под стать: густое, тёмно-красное, с искристыми отблесками. Пахло летом, имбирными кексами и ещё чем-то давным-давно знакомым, но забытым.

Язык защипало от одного аромата.

Шасс-Маре достала коктейльную рюмку на высоченной ножке, но очень маленькую, и наполнила её почти до краёв. Затем бросила туда ложку мелкого колотого льда – и протянула Моргану.

– Держи. Но пей мелкими глотками.

Он оглянулся на полутёмный зал; посетители сейчас представали видениями, призраками. Силуэты стариков, играющих в домино, отчётливо просвечивали. Луна за окном мягко покачивалась в такт волнам.

Морган закрыл глаза и сделал маленький-маленький глоток.

Было не пряно. Было сладко.

Он хорошо помнит момент, когда мир выворачивается наизнанку.

…Фффшухх – падает отрубленный бутон; на лезвии канцелярского ножа остаётся зелёный сок.

Новому лету – одиннадцать дней, ему самому – двенадцать лет, а Сэм лишь немногим старше. Она в бледно-розовом платье до колен – из такой тонкой и нежной ткани, что подол, кажется, можно пальцем порвать. Ноги у неё загорелые и длинные, как в рекламе крема от солнца. Жарко до одури. Сэм впихнула ему в руки свою вельветовую куртку и пакет с виноградом, а сама несёт огромную коробку с пирожными.

Сегодня в гости должны прийти Льюисы, и Донна с утра пропадает на кухне. Не хватает только десертов…

То есть не хватало.

Фффшуухх – со свистом рассекает лезвие воздух. Разлапистый зонтик болиголова планирует на дорогу; трубчатый стебель срезан по косой.

– Морган, да прекрати ты! Откуда ты его вообще взял?

Он бурчит что-то себе под нос. Сэм не слушает.

– Дома вернёшь на место, или…

– Отцу скажешь? – невинно интересуется он.

Сэм прикусывает язык.

Моргану скучно. Жара комом стоит где-то в горле, от вельветовой куртки чешутся руки, и хочется стащить из пакета хоть пару кислых виноградин. Но вместо этого он молча плетётся за сестрой. Не потому, что желает этого, а потому, что дома ещё скучнее.

Фффшуух – опадает головка пиона, рассыпая нежно-розовые, как платье Сэм, лепестки.

Лезвие зелено от разводов.

А потом Сэм словно вмерзает в воздух – только пышная юбка по инерции вздувается колоколом.

Морган поднимает взгляд.

В конце улицы стоит собака – и скалится. Огромная, чёрная, лохматая, со стоячими ушами. Затем она вдруг пригибается к земле – и бросается бежать навстречу ему…

Нет, к Саманте.

И Морган успевает подумать: «У Сэм такое тонкое платье».

И ещё: «У неё красивые ноги».

А больше он ничего не успевает – просто выскакивает на дорогу перед Сэм, наматывая куртку на руку, и сердце колотится в горле, ещё немного – и заполнит рот, и кислотным плевком размажется по брусчатке.

Собака несётся широкими скачками – и, приближаясь, точно выдавливает из Моргана страх.

Скачок – и пропадает комок в горле.

Скачок – и проясняется взгляд, обостряется вкус.

Скачок – и тело становится лёгким.

И нет уже Моргана – есть звенящая пустота, напряжённая, как пружина. Опасная.

…Он едва успевает вскинуть руку, защищая горло, и собака жаркой пастью вцепляется в вельвет.

Морган резко выдыхает – и бьёт.

Один раз, выдвинутым на полную лезвием – по чёрным глазам. Второй – в горло. И лезвие обламывается совсем коротко, и он снова бьёт – в шею, раз, другой, с нажимом.

Сочится кровь. Её очень, очень много. Собака выпускает изжёванный вельвет, отскакивает, трясёт головой, путается в ногах – и заваливается на брусчатку, подёргиваясь.

Морган отступает; вельветовая куртка падает.

Рука у него странно изогнута, но боли ещё нет.

Морган сжимает нож.

Сэм бледная, и глаза у неё мокрые. Коробка с пирожными лежит у ног.

– Позвони маме, – спокойно просит Морган.

Сломанная кость срастается два с половиной месяца. Всё это время ему снится чёрный монстр с собачьей головой и напряжённая пустота вместо тела.