Я пытаюсь успокоить себя, свою совесть. Пытаюсь убедить в том, что я не вру, в первую очередь себя. Да, скорее всего ведьм бы все равно схватили. Да, скорее всего их заложили бы именно соседи. Хотя ничем, кроме целительства, они не занимались... ну, тетка, конечно, участвовала в чествованиях Дианы с непременными оргиями после освященного ужина, а Паола пока еще была мала для этого. Их наверняка скоро повязали бы и без меня. Но... но. Вот именно, что но. Это в погоне за мной сюда придут псы господни. Это из-за меня допросят соседей и те, мешая правду с полным бредом, будут топить соседку, у которой не раз просили помощи то со сглазом, то с несварением. И девочку, которая по неосторожности залечила соседскому котенку загноившиеся глазки, не забудут. Это именно из-за меня эту женщину, девочек и мальчишку схватят и будут пытать... Но мне-то что делать? Мне-то где еще искать помощи, чтобы вырваться из этого долбанного дня сурка? Меня когда перестанут убивать? Мне некуда больше бежать. Меня обложили так, что я нашел только одну узенькую лазейку. И я надеюсь, что на этот раз псы останутся с носом.
Стрега со вздохом отложила тесак в сторону.
- Ты ничего не сказал о себе, кроме имени.
- Моя история... она либо очень долгая, либо очень короткая. Они разные, и каждая из них будет правдива. Я и сам не знаю, которая именно более заслуживает внимания, и какую можно назвать настоящей. Рассказывать обе слишком долго и лишь запутает и вас и меня, а времени, как я уже сказал, у нас нет. Нам нужно уйти еще до утра. Утром, а может и раньше, здесь будут инквизиторы...
Как вместить свою жизнь и свою смерть в один короткий рассказ? Свою радость и боль, своё счастье и свой страх, любовь и безразличие? Я жил, и я умер. Сам миг смерти ничем не отличался от банальной потери сознания, или, если кому повезло никогда его не терять (а тем паче в него никогда не приходить), то от провала в наркоз. Тоже мимо? Везёт же некоторым. У меня-то в мои неполные 60 всего этого было в избытке. Правда, по молодости сознание терял только когда в челюсть хорошо прилетало. Но молодость, молодость моя... оставила меня в двухкомнатной квартире наедине с зубастой и колючей инопланетной формой жизни, которая когда-то выбрала меня объектом некоего своего инопланетного эксперимента и - с непонятными мне до сих пор целями - вступила со мной в общественно-одобренные сексуально-экономические отношения. Так, по крайней мере, мне иногда кажется. Теперь. Раньше всё было по-другому. Раньше этот инопланетный разум был Маришкой - самой красивой, умной, доброй, и нежной девочкой в мире. Но её молодость сбежала вместе с моей. Они, наши молодости, наверняка взявшись за руки (точь-в-точь как когда-то мы с Маришкой, когда с разбегу сигали с обрыва в заполненный водой карьер, гордо именуемый озером), весело хохоча и радуясь друг дружке и своей свободе, ушли от постаревших нас, скучных, погрязших в ссорах, болезнях, поисках скидок и ожидании распродаж ради копеечной экономии. Мы ведь бросили их одних. Мы отказались от них. Мы предали их, каждый свою молодость и свою любовь. Предали так подло и больно, как могут только предавать самые верные и близкие. До разрыва души. До нехватки воздуха в спазмированных лёгких. До развала мира на бессмысленные пиксели. Как могут предать и бросить любимые папа и мама. И они ушли. И её, и моя молодости долго терпели, надо отдать им должное. Долго пытались растормошить нас, вызвать былые эмоции, разбудить так недавно, казалось, испытываемые чувства. Ведь мы же с Маришкой ещё, казалось, совсем не так давно были те ещё оторвы. Вот и надеялись они... Но мы всё глубже впадали в угрюмую спячку и настойчиво отпихивались от них всем, чем могли. Стоит ли удивляться, что нашим молодостям, которые, я уверен, по прежнему до смерти любят друг друга, надоели эти два безнадёжных туловища? Я, хоть и обижаюсь на них за это, и ругаю их всякими словами, но понимаю, что они правы. Развлекаются теперь где-то. Вобнимку прыгают с парашютом, целуются, вися в километре над землёй... всю дорогу от остановки играют льдинкой в футбол для двоих, не отпуская рук... и у них там, где бы они сейчас ни были, всегда, всегда, всегда ясное, солнечное, искристое утро... А мы остались куковать в двушке вчетвером если считать ненависть зубастой инопланетянки ко мне, и мой рак. Ну, о нашем склочно-скандальном каждодневном со-бытии рассказывать неинтересно, да и вспомнить-то кроме постоянных ссор нечего. О чём были ссоры, с чего они начинались - я давно уже перестал обращать внимание и стараться понять. Так бы и продолжалось наше унылое существование сплошь из серых вечеров и никчёмных ночей, скрашиваемое только работой в лаборатории, если бы не рак. С него всё началось. Точнее, он всё закончил. С раком поджелудочной редко живут больше полугода. Я прожил почти год. Ну, как прожил... Последние 5 месяцев - непрекращающиеся, адские боли. Страх был постоянным, но хуже всего было ночами, когда обострялось понимание абсолютной беспомощности, безнадёжности и одиночества. Днём иногда звонили друзья. Ночью я понимал, что уже вычеркнут и не нужен никому. Ночью была тишина. Ни разговоров, ни пожатия рук. Ни телефонных звонков. Никого рядом. Жена за стенкой, но это не то. Да, друзья поднимут трубку и сочувственно выслушают, если позвонить. Но зачем? Зачем звонить? Я прекрасно понимаю, что за этими ободряющими, или сопереживающими (в зависимости от собеседника) междометиями, будет прятать свой мокрый носик стыдненькое такое, конфузливое желание поскорее этот неприятный разговор закончить и вернуться к своим делам. Ко сну, к книжке, компьютеру, телевизору, к мягким женским грудям, наконец. К чему угодно, только бы отодвинуть от своей нежной души неприятное напоминание о смерти. Близкой смерти. Чужой близкой смерти.
И боль. Боль. Боль...
Но даже боль не заставила меня пожелать умереть или принять смерть. Сначала я принимал морфий, который немного помогал, но последние 2 недели я провёл с болью один на один. Почему? Потому, что стало ясно - конец близок. Вот-вот я откинусь. Помирать же мне полагалось в твердом уме и трезвой памяти (или наоборот). Это не так просто, скажу я вам, сохранить ясный рассудок, умирая от рака. Тем более - от рака поджелудочной. Для этого были приложены немалые усилия, что немало способствовало моим предсмертным мукам. Но, как было верно замечено, жить захочешь - еще не так раскорячишься. Только так, если верить Лиле, у меня появлялся махонький такой шансик поздоровкаться со смертью, но договориться о ещё одном свидании как-нибудь в другой раз. Потому, как, померев, я вовсе не горел желанием отправляться туда, куда попадают все псы, тем более, что ни в это место, ни в его знойную противоположность я не верил.
Вобщем, закончилось тем, что рак сделал, зачем пришел: я, подергавшись и посучив ногами, а, может, и обмочившись напоследок, чуть не визжа от отчаяния и страха, помер-таки. Так вот. Несмотря на трезвый ум и память, понятия не имею, был ли какой временной промежуток между моей смертью и... ну, скажем, прибытием. И если был, то чем заполнен. Не знаю. По ощущениям, в один миг вдруг стало хреново по-другому.
Короче: у моих приятелей-экспериментаторов таки получилось. Фокус-то в том, что прибыть я мог только в бессознательное тело примерно такого-же горемыки как я, то есть одной ногой на том свете. Билет в один конец, второй попытки не предусмотрено. Так что вполне могло статься что я бы опроверг аксиому что двум смертям не бывать. Но шанс был. Не только от старости люди умирают. Выкарабкаться, из умершего попав в умирающее тело - та ещё лотерейка.
Тут, наверное, стоило бы рассказать про Лилу и про то, как эта непонятная и некрасивая женщина прибилась к нашему хоть как-то научному заведению. Обязательно расскажу. Персонаж она крайне интересный. И имя необычное для наших широт: Лила. Сомневаюсь, что осведомлённость нашего отдела кадров простиралась очень уж далеко за пределы её фамилии. Но пока по порядку.
