Надо сказать, что наша деятельность имела последствия. Недостатки, под присмотром НКВД, устранялись максимально быстро, не в пример мирному времени. Шесть лет не могли принять на вооружение пулемёт на замену Максиму, а тут на тебе, пожалуйста, месяц на испытания и новый образец принят на вооружение. К моему великому сожалению, двуствольный ПШ последней модели, где был введён дополнительный замедлитель в спусковой механизм, обеспечивающий два режима огня, 1000 и 600 выстрелов в минуту, не прошёл, хотя испытания выдержал и был единственным, способным отстрелять 250 патронов одной очередью без перегрева. Два ствола на пулемёт посчитали роскошью в массовом производстве. На вооружение был принят пулемёт Мощевитина, использовавший ту же схему с выкатом ствола вперёд, но ствол у него был один единственный. Винтовка этого конструктора выставляемая ранее на конкурс, была самой лёгкой и второй по надёжности после СВШ, показала 1400 выстрелов в минуту автоматическим огнём при магазине в пять патронов. Фактически это был один короткий «залп» с соответствующей отдачей. В пулемёте Мощевитин «подсмотрел» у Шпагина газоотводный механизм отпирания и перезаряжания, вместо поворота ствола под действием врубающейся в нарезы пули, что снизило темп стрельбы, и применил вместо наствольной возвратной пружины, подверженной перегреву, спиральную на затворе-затыльнике, работающую на скручивание и связанную со стволом и питающим механизмом рычагами. От действия этих рычагов взводился и спусковой механизм, снабжённый замедлителем Шпагина. Для смены ствола было достаточно лишь открыть защёлку обоймы и движением вперёд-назад за специальную рукоятку снять его с газового поршня и вывести из неподвижного раструба-надульника на конце направляющей шины. Эти манипуляции были возможны и при установке оружия внутри бронемашины. Фактически, с моей точки зрения, это была всё та же «Рысь» РМБ, приспособленная к автоматической стрельбе. Благодаря двухэтапной подаче патрона, с раздельными циклами извлечения из металлической ленты и снижения на линию выстрела, пулемёт не страдал от демонтажа пуль из гильз и преждевременных выстрелов, чем грешил ближайший, после ПШ, конкурент – пулемёт Дегтярёва. В итоге у Мощевитина вышло чрезвычайно лёгкое оружие (само тело – всего семь килограммов) с темпом стрельбы 1000/600 выстрелов в минуту, которое хоть и не могло выпустить 250 пуль непрерывной очередью, но было простым по устройству, надёжным и дешёвым в серийном производстве. Подсмотренная у ПЛ и ПШ (а до этого мной у «Корда») система верхнего-нижнего станков, сделала новый пулемёт по-настоящему единым, позволяя использовать его в качестве ручного на уровне взвода-роты, станкового на уровне роты-батальона, и для вооружения танков.
Не отставали и танкостроители. Опыт боёв в Маньчжурии показал, что нижняя лобовая бронеплита Т-126, а также щиток мехвода, могут быть пробиты японской 75-мм пушкой и их, так же как и лоб конической башни, оперативно довели до 60-ти миллиметров. Новый бронекорпус с единой верхней бронеплитой и призменными приборами наблюдения водителя, успешно выдержал обстрел из трофейных орудий и пошёл в серию. В ходе ремонтов получали дополнительную броню и Т-28, не участвовавшие в боевых действиях. Не осталась без внимания и японская тактика танков-тягачей для пушек, показавшая, что и трёхдюймовки могут быть очень полезны. На ЗИЛе, после исчерпания запасов старых 122-мм гаубиц и 76-мм пушек образца 1933 года, совсем уж собрались сворачивать выпуск СУ-5, надеясь лишь сохранить в серии шасси хоть в виде БТР и спецмашин, но ГАУ дало «добро» на вооружение самоходок пушками 02/30 годов. Оборудованные подсказанным мной индивидуальными самоокапывателями по типу «эталнного» Т-72, при бое на больших дистанциях эти машины имели неплохие шансы на успех.
Но самое главное, что Особым отделам на оборонных заводах поставили задачу держать на контроле качество и комплектность продукции наравне с военной приёмкой. Двойной контроль резко осложнил жизнь тем, кто хотел добиться количества за счёт качества. И в промышленности и в НКО. Конечно, если случай был не такой тяжёлый, как с радиостанциями, которые выпускались в заведомо недостаточных количествах на одном единственном Московском радиозаводе. Но и здесь, после обсуждения вопроса в ЦК и Совнаркоме, сделали правильные выводы и постановили в течении двух-трёх лет увеличить мощности аж в пять раз. С гарантией.
Эпизод 2.
Всю вторую половину лета я начинал свой рабочий день с того, что в сопровождении двух «прикреплённых» направлялся на Лубянку в УОО ГУГБ и корпел там с бумагами до обеда, после чего возвращался к себе на остров, чтобы не запускать собственные дела. Ездил на подаренном мне заводчанами ЗИЛа после возвращения из Монголии «Москвиче». «Креатива» тяжёлому мотоциклу с коляской не хватало, разве что, в названии. В остальном, выкрашенный в ярко-красный цвет, лакированный байк с укреплённой на баке пластиной с дарственной надписью «за всё хорошее сразу», был полностью нашей, советской, оригинальной конструкцией, построенной вокруг малого 30-сильного мотора-любимчика. Новой красивой игрушке я, разумеется, рад был до безумия, но разговаривая со своим наркомом о нём, сказал, что летом надо готовить сани. То есть если уж мотор ставят в серию в Уфе с планом тридцать тысяч в год, что в наших, советских масштабах сущие крохи, то пустить их следует на снегоходы. Тем более, что опыт дальневосточных пограничников с этой техникой сугубо положительный, а зимы у нас всем известно какие. Одно дело не более двух пассажиров возить по дорогам, совсем другое – три-пять сотен килограмм груза по снежной целине. Да и обычный малолитражный автомобиль попрактичнее мотоцикла будет, благо мощности мотора хватает.
В четверг первого сентября, когда я было уж собрался выезжать на «остров», меня вызвал к себе сам Берия. Это было странно, потому, что отчитывался я перед непосредственным начальником о своей работе по понедельникам. Прикинув в уме, не накосячил ли я или кто то из моих подчинённых и ничего не надумав, явился в приёмную к наркому с заведомым ожиданием неприятных сюрпризов. Опять, наверное, какой-нибудь аврал и надо бросаться грудью на амбразуру. Когда я вошёл в кабинет, Лаврентий Павлович стоял у окна, казалось, что-то рассматривая на улице. Но это впечатление было обманчивым, ведь вид внутреннего двора вряд ли мог прельстить несостоявшегося архитектора, нарком просто думал. Обернувшись ко мне он не предложил, как обычно, сесть, а подошёл ко мне почти вплотную и тихо спросил без предисловий:
– На мотоцикле приехал?
– Да…
– Прекращай форсить. Сразу видно кто едет. И прикреплённые, в случае чего, не спасут.
– Что, британцы зашевелились?
– Да, но ты здесь, пока, не причём. Тем не менее, сюрпризов нам не нужно.
Разговор у нас получался какой-то пустой. Ну, допустим, опасается нарком, что я езжу на приметной технике, открытой всем ветрам. Так звонка достаточно, чтобы это прекратить. Зачем к себе вызывать? Наверное это моё недоумение отразилось на лице и Берия, сморщившись и решившись на что-то, выдал ЦУ.
– Завтра приедешь на «Туре» в полной парадной форме! – приказал он мне, внимательно глядя в глаза в ожидании моей реакции.
– Награждение? – обрадовавшись, высказал я робкую надежду.
– Зазнаешься, – улыбнулся в ответ нарком. – Поэтому награждать тебя пока не будем. Поработаешь на ниве дипломатии. Итак. Завтра на «Туре» и при полном параде явишься к девяти часам утра вот по этому адресу, – тут он отошёл к столу, взял с него записку и протянул мне. – Это в посёлке Сокол. Заедешь во двор. Там к тебе в машину сядут трое японцев. Привезёшь их к себе на остров.
– Японцы?! У меня в лагере?!! Да там же секретов, куда ни плюнь!!! – не на шутку испугался я. – Да и что им там, вернее, мне с ними делать?
– Не перебивай. Сегодня ночью к тебе придёт пароход «Революция», встанет в канале. В том, что без шлюза, к электростанции ведёт. Насколько я знаю, берега там достаточно высокие и ёлками обсажены?
