На лице вампирессы проступило искреннее удовлетворение, словно всю свою жизнь она посвятила мщению тем, кто совершает над девушками ужасные поступки. Какая же у тебя история, Розали?..
— Если на кону стоит твоя жизнь и честь, ты должна забыть о приличиях и нормах. Как сегодня.
Я сидела на постели, пораженная ее тирадой, и не могла понять, насколько серьезно мне сейчас предложили безнаказанно крушить дорогущие машины, избивать людей и, возможно, использовать свою силу для самозащиты. Розали не была настолько похожа на своего беззаботного и немного бесшабашного мужа, чтобы так шутить.
— Если инциденты в школе на этом не закончатся, и у него хватит идиотизма продолжать террор, сразу иди ко мне. — Розали сказала это таким тоном, словно именно в этом случае неповиновения меня-таки выгонят из дома и сообщат обо всем маме. Где она, кстати? Почему еще не сошла с ума от нервов после моего сообщения?
— Я очень надеюсь, что достаточно доходчиво попросила его отстать, — вздохнула я. — Розали… Там на стоянке я совершенно запуталась, не знала что мне делать… И наконец позвонила Тане. Но она мне не ответила… Ты не знаешь, почему?
— У Денали сейчас гости, — коротко бросила Розали, и я испуганно охнула, несколько подавшись вперед в надежде получить продолжение.
— Я думаю, на сегодня вы закончили, — дверь распахнулась и на пороге застыл непоколебимый доктор Каллен с подносом. Этакий Ночной Администратор.
— Мужчинам нельзя доверять, Лиззи. До тех пор, пока ты не найдешь своего la tua cantante или не станешь такой же сильной, как твоя мать. — Розали поднялась и не удостоила Карлайла даже взглядом, а меня нормальным прощанием. Заморской фразочки она так и не объяснила. В опустевшей комнате пахло фиалками и пикантной смесью унижения и облегчения.
— Как твое самочувствие, Лиззи? — коротко осведомился доктор и поставил поднос на столик, передавая мне блюдечко с таблетками. — Голова болит? Тошнота присутствует? Ты помнишь, что произошло?
Я ошарашенно посмотрела на Карлайла и только механически открыла рот навстречу таблеткам, все еще пребывая в смятении после разговора с Розали. Карлайл меня не торопил, и, с заботой поправив сбившиеся простыни, уселся на место, где только что восседала новоявленная Валькирия.
— Я все помню. Голова болит, но я ей ударилась. В остальном все в порядке. Скажите, ведь я его не задела? — Карлайл покачал головой, вынул из кармана своего пиджака фонарик и, подцепив меня за подбородок, принялся штудировать мои зрачки. Я болезненно заморгала от яркого света.
— Ты задела только его гордость, — произнес наконец доктор. — И не торопись залечивать его раны, он большой мальчик и справится сам. А тебе нужен постельный режим еще как минимум завтра. Попытайся хотя бы слегка поужинать и отдыхай.
— Ладно, — пробормотала я и, вытянув шею, как любопытный гусь, заглянула на поднос. Рассыпчатый рис и бульон. Прямо диетическое питание.
Доктор не стал продолжать разговор Розали, пожелал мне приятного аппетита и удалился. Я бездумно пережевывала безвкусную еду, всматриваясь в чернильные прямоугольники окон, где роились видные одной мне призраки. Я давно перестала улавливать грань собственной нормальности. Да, мне все так же требовались сон и пища, никуда не исчезла мучившая с детства метеозависимость, но какой-то неуловимый компонент человечности растворился, разорвался, улетев сквозь щель в треснутом иллюминаторе.
И, что самое ужасное, я почти перестала бояться своего изменившегося сознания. Почти смирилась с ним. Что случится, когда я перестану трусливо жаться к прошлому?
Мэнголд мог лишиться жизни из-за моей неосторожности. Потому что я свыклась с тем, что меня окружают высшие существа, что во мне дремлет никого не удивляющий телекинез, потому что забыла, что значит быть человеком. Я неосторожно впустила его в свой мир и сама виновата в том, что подставила себя под удар.
❄︎ 𝒱 ❄︎
За вечность, проведенную на свете, кто угодно научится ждать. Привыкнет к любым переменам. Гладкие, дорогие восковые свечи сменятся электричеством, доступным и богатым и бедным; запряженная гнедая тройка больше не встанет на дыбы при виде безликого путника, прячущего алые глаза под массивным капюшоном. Место чутких коней заняли блестящие автомобили, доверчиво притормаживающие перед одинокой фигурой, голосующей на обочине в слишком поздний для человека час.
Ожидание неминуемой встречи окутало клан Денали. За окном играла метель. Десятки лет их укрывали непроходимые леса, теснили острые горные хребты с пышными снежными шапками, омывали полноводные стремительные реки, окружали сверкающие полупрозрачные озера. Но первозданная природа не спасет от того, что создал человек и продолжил бессмертный — закона.
Они безуспешно делали вид, что их жизнь по-прежнему течет размеренно. В камине шкворчал огонь. Гаррет разлегся на кушетке у высокого, восстановленного из разрушенных обломков книжного шкафа, читая книгу об искусстве полководца. Однако едва заметная дрожь его стана предавала напускную вальяжность, и алые глаза то и дело метались в сторону — проверить, на месте ли спутница жизни, Кейт. Та, предельно сосредоточенная, восседала в кожаном кресле поблизости. В том самом кресле, из глубоких складок которого больше никогда не удастся вынуть сухие крошки растрескавшегося овсяного печенья. Она не хуже сестры понимала, что от судьбы не уйдешь. Это не удалось ни их матери, ни второй, почившей в алом пламени сестре, не удастся и их стройной, пышущей жизнью и ненавистью приемной дочери. Компьютер открывал Кейт доступ в обширную библиотеку Университета Джона Хопкинса, и она переходила от одного исследования к другому, от статей к многотомным сочинениям, вычитывая очередной психиатрический трюк, способный излечить израненное ПТСР сознание, как будто это еще могло кого-то спасти.
Елеазар с выражением стоического терпения на лице склеивал вот уже шестьдесят вторую модель гоночного болида, которые он наловчился мастерить, чтобы порадовать гостившего в доме человека. В высушенном, пахнущем еловыми ветками воздухе замерла скрипуче-фальшивая нота, вырвавшаяся из-под упругого деревянного смычка; Кармен не переносила витающего в доме напряжения, как и саму мысль о том, кто послужил его причиной. Она не могла музицировать, когда будущее и настоящее теряли определенность.
Таню душили паника и досада. Глава клана беспрерывно кружила в замкнутом пространстве собственной спальни, словно запертая перед усыплением тигрица. Ее поглотил опустошающий ужас, от которого хотелось превратиться в монолитный кусок мрамора — навеки бесчувственный и привычно одинокий. На глаза попался сувенир, привезенный из Японии — мятая мужская рубашка. Аляповатые красные узоры, казалось, превращались в миндалевидные разрезы тысяч глаз, наполненных бархатистой лакомой кровью случайных жертв. Таня небрежно бросила ее на постель и бессильно зашипела на воздух, чувствуя, как по древнему телу струится отчаяние.
Знать бы, кто придет. Если в числе гостей будет правитель Аро, сегодняшний день станет для них всех последним. Они перебьют каждого, сотрут с лица земли любое упоминание о некогда существовавшем клане Денали, как выжгли однажды могущественный клан Хильды. Таня устала терять. Сначала Саша, за ней Ирина, а теперь…
В ладони вампирессы предательски хрустнул матово-черный корпус телефона. Неизбежное все ближе. Она прислушалась и уловила едва различимый хруст еще тонкого снежного наста, шуршащий треск нависающих еловых ветвей, резкие взмахи широких крыльев белоснежных сов — казалось, весь лес затаился в преддверии, сумрачно ожидая неминуемой развязки.
Таня Денали, как глава клана, сошла вниз по ступеням приветствовать неслышно вошедших гостей. Трое стряхивали белую пыль с темных накидок, и ей вдруг показалось, что в ее импровизированный гроб забили последний, заржавелый и кривой гвоздь. Ей удалось изобразить на лице правдоподобное удивление, отрепетированный вопрос сорвался с губ без запинки. Взгляд потемневших от жажды глаз поочередно встретился с каждым из гостей. Феликс, почти по-дружески отдавший честь Гаррету. Хайди приветливая и жеманная. Деметрий. Деметрий беспокоил ее больше всего. Высокий, почти в сажень ростом, сутулится, словно усталый студент, на узкие, чуть сонные средиземноморские глаза падают смоляные кудри. Молчаливый и робкий, он покажет стальной стержень своей неумолимой сущности охотника, как только почувствует присутствие добычи. Вот он уже разглядел что-то в сердцевине ее тревожных глаз. Голодно дрогнули губы, голова, будто от тяжести глубоких дум, склонилась набок. Казалось, багровые радужки вспарывают Таню заживо, руки, изрешеченные пустыми жилами, готовы выпотрошить женщину на свежий снег ради правды. Но ей-то нечего скрывать. Она только вернулась из Японии, где уже начал скучать в ожидании восхищающийся каждым ее вздохом благоверный.
