На четвертом – и последнем – этаже обнаружились две двери; одна, запертая, вела на чердак в передней части дома; за второй, приоткрытой, виднелся вход на чердак в задней его части. Над лестничной площадкой в потолке был проделан лаз; но обвивавшая его паутина со всей очевидностью свидетельствовала, что им не пользуются уже долгое время. Скребущий звук теперь вполне отчетливо доносился из-за двери, ведущей на задний чердак; к величайшему облегчению Троттла, именно ее и распахнула жизнерадостная старуха.
Троттл последовал за ней, переступив порог, и впервые в жизни лишился дара речи от изумления при виде того зрелища, что поджидало его внутри комнаты.
На чердаке совершенно отсутствовала мебель. Должно быть, одно время его использовал тот, кому по роду деятельности требовался свет, причем в больших количествах, поскольку единственное окно, выходившее на задний двор, размерами в три или четыре раза превосходило те, что обычно прорубаются в таких помещениях. И под самым окном, на голых досках пола, лицом к двери стояло на коленях создание, увидеть которое в подобном месте и в такое время можно было ожидать меньше всего, – крошечный малыш, одинокий, худенький до невозможности, странно одетый, на вид ему было никак не больше пяти лет от роду. Грудь его крест-накрест перехватывала старая грязная голубая шаль, завязанная узлом на спине. Из-под нее выглядывали остатки того, что прежде, видимо, было женской нижней юбкой из фланели, а еще ниже ноги и его босые ступни обтягивали когда-то черные, а теперь порыжевшие чулки, которые были ему велики. Пара старых неудобных шерстяных манжет, покрывавших его худенькие ручонки до самого локтя, и большой хлопчатобумажный ночной колпак, сползший ему едва не на нос, довершали странный наряд, который был достаточно велик даже для того, чтобы в нем поместились двое таких же тщедушных мальчуганов, но недостаточно прочен, чтобы в нем можно было ходить или гулять.
Но здесь было и еще кое-что, поражавшее даже сильнее, нежели те лохмотья, в которые был закутан малыш, – игра, которой он забавлялся в полном одиночестве; именно это его занятие и производило, пусть и самым неожиданным образом, те самые скребущие звуки, долетавшие вниз через полуоткрытую дверь и раздававшиеся в тишине пустого дома.
Мы уже говорили, что ребенок, когда Троттл впервые увидел его, стоял на чердаке на коленях. Он не молился и не сжался в комочек от ужаса, оставшись один в темноте. Каким бы странным и необъяснимым это ни казалось, но малыш занимался тем, что, взяв на себя обязанности уборщицы или служанки, отскребал пол. Обеими своими маленькими ручонками мальчик сжимал старую обтрепанную щетку, в которой почти не осталось щетины и коей он елозил взад-вперед по доскам с такой серьезностью и сосредоточенностью, как если бы проделывал это долгие годы, чтобы заработать на пропитание себе и своей большой семье. Появление Троттла и старухи ничуть не напугало и не отвлекло его. По одну сторону от него стояла ободранная кастрюля объемом в пинту с отломанной ручкой, заменявшая ему ведро; а по другую валялась тряпка синевато-серого цвета, которой он, очевидно, мыл пол. Еще минуту-другую малыш сосредоточенно скреб доски, после чего взял в руки тряпку и стал протирать ею пол, а затем выжал воображаемую воду из своего импровизированного ведра с серьезностью судьи, выносящего смертный приговор. Решив, что вытер пол насухо, он выпрямился, стоя на коленях, шумно выдохнул и, уперев в поясницу свои маленькие красные ручонки, кивнул Троттлу.
– Готово! – сказал малыш, сведя тоненькие ниточки бровей на переносице в нахмуренную гримаску. – Черт бы побрал эту грязь! Еле управился. Где мое пиво?
Мать Бенджамина закудахтала от смеха так, что Троттл даже испугался, как бы она не подавилась.
– Да смилуется над нами Господь! – прошамкала она. – Вы только послушайте этого постреленка. Никогда бы не подумали, что ему всего-то пять лет от роду, верно, сэр? Пожалуйста, передайте славному мистеру Форли, что с мальчиком все в порядке, что он по-прежнему изображает меня, скребущую пол в гостиной и требующую потом пива. Это его обычная игра утром, днем и вечером, она никогда ему не надоедает. Нет, вы только посмотрите, как мы расстарались и приодели его. Моя шаль согревает его драгоценное тельце, ночной колпак Бенджамина не дает замерзнуть его маленькой ненаглядной головке, а чулки Бенджамина, надетые поверх штанишек, держат в тепле его маленькие бесценные ножки. Он доволен, одет и счастлив – что еще нужно постреленку? «Где мое пиво?» – умоляю тебя, малыш, скажи это еще раз, пожалуйста!
Если бы Троттл увидел этого ребенка в ярко освещенной комнате, в которой горел бы камин, одетого, как подобает детям, и забавляющегося с юлой, оловянными солдатиками или большим каучуковым мячом, то, наверное, явил бы тогда столько же веселья и жизнерадостности, как и мать Бенджамина. Но, узрев малыша, лишенного (как он сразу же заподозрил) нормальных игрушек и общества других детей, подражающего старухе, скребущей пол, что, по идее, должно было заменить ему детские игры, Троттл, хотя и не был человеком семейным, не мог отделаться от ощущения, будто глазам его предстало самое печальное и достойное жалости зрелище, какое он только видел в своей жизни.
– Ну, малыш, – сказал он, – ты самый храбрый мальчуган во всей Англии. Похоже, нисколько не боишься оставаться тут один, в полной темноте.
– Большое окно, – ответил мальчик, тыча в него пальцем, – видит в темноте; а я вижу с его помощью. – Он умолк, затем поднялся на ноги и в упор уставился на мать Бенджамина. – Я хороший, – сказал он, – правда? Я экономлю свечи.
Троттл подумал про себя, а без чего еще приучено обходиться это маленькое несчастное создание, помимо свечей; и даже рискнул вслух задать вопрос о том, а бегает ли он когда-либо на свежем воздухе ради забавы? О да, он бегает время от времени, причем снаружи (не говоря уже о беготне по дому), маленький шустрый сверчок, – в полном соответствии с указаниями славного мистера Форли, которые выполняются неукоснительно, вплоть до последней буковки, что будет наверняка рад услышать добрый друг мистера Форли.
У Троттла мог найтись на это лишь один ответ, а именно: указания славного мистера Форли, по его мнению, являлись инструкциями отъявленного мерзавца; но поскольку он понимал, что такой выпад окончательно погубит его надежды на дальнейшие открытия, ему пришлось обуздать свои чувства прежде, чем они бы окончательно им завладели, и придержать язык. Вместо этого он огляделся по сторонам и вновь поднял глаза к окну, чтобы посмотреть, как же будет развлекаться одинокий несчастный малыш дальше.
А тот тем временем собрал тряпку, щетку и сунул их в старую оловянную кастрюлю; после чего, прижимая к груди импровизированное ведро, направился, насколько позволяла ему одежка, к двери в большой мир, ведшей из одной части чердака на другую.
– Послушайте, – промолвил он, внезапно оглянувшись через плечо, – чего вы там застряли? Я иду спать, говорю вам!
С этими словами он отворил дверь и вышел в переднюю комнату. Видя, что Троттл уже намерен последовать за ним, мать Бенджамина в изумлении вытаращила свои старые хитрые глазки.
– Господь с вами! – сказала она. – Вы что же, еще не насмотрелись на него?
– Нет, – ответил Троттл. – Я хочу взглянуть, как он ляжет спать.
Мать Бенджамина вновь зашлась своим кудахчущим смехом, так что гасильник для свечей, привязанный к подсвечнику, задребезжал, ударяясь о него в такт дрожанию ее руки. Подумать только – добрый друг мистера Форли беспокоится о постреленке в десять раз больше, чем сам славный мистер Форли! Нечасто матери Бенджамина доводилось слышать подобные шутки, и она попросила прощения за то, что позволила себе рассмеяться.
Оставив ее хохотать сколько ей вздумается и придя к выводу о том, что после всего, чему он только что стал свидетелем, интерес мистера Форли к ребенку никак нельзя было назвать любящим, Троттл вышел в переднюю комнату, и мать Бенджамина, получая несказанное удовольствие от происходящего, последовала за ним.
